Немыслимое - Роман Смирнов

в номере гостиницы на третьем этаже, он сберёг, сохранил, не растратил, и чувствовал по этому поводу не радость, не торжество, не победный подъём, а тихое усталое уважение к себе самому, к своей армии, к Гальдеру в Берлине, и даже, со скрипом, к Беку, которого не любил и которому не доверял, но о котором в эту минуту думал с той тяжёлой признательностью, какую не любящему политическую перемену старому профессионалу-военному приходится платить тому политику, который этой переменой невольно спас его собственное звание, армию и честь.

Он отложил ручку. Встал. Подошёл к окну. За окном был Ржев, зимний, белый, тёмный в местах пожаров, целый в большей части. Волга замёрзшая, чёрная под льдом, мост на ней цел, потому что русские мост в октябре успели взорвать только частично, а немцы потом восстановили, и теперь мост снова стоял и снова был немецкий, но ненадолго: через неделю, когда группа двинется дальше, к Двине, этот мост тоже взорвут, и Ржев останется позади, как остались позади Калинин, и Старица, и все остальные русские города, через которые прошёл его отход. На западе, за Ржевом, лежала Смоленщина, и за ней Белоруссия, и за ней Польша, и за ней — Германия. Тысяча километров. По прямой, по рельсам, по дорогам, на которых Гот сорок лет назад, мальчиком, ездил с родителями в Берлин, и потом, юношей, ездил один в Бреслау, в Военную академию, и потом, всю взрослую жизнь, ездил между гарнизонами, по всем дорогам этой большой и старой Германии, и на которых каждый камень был ему знаком.

Дома.

Он подумал это слово впервые за пять месяцев. С июня он не думал о доме. С июня дом был отделён от него фронтом, расстоянием, делом, ответственностью, и думать о нём значило бы расслабляться, а расслабляться было нельзя. Сейчас, в Ржеве, в эту минуту, когда армия была сохранена, и приказ выполнен, и донесение отправлено, и за окном лежал зимний город, и до Германии тысяча километров, дом проступил.

Жена. Гертруда, шестидесяти двух лет, в Дрездене, в их большом старом доме на Бергштрассе, который они купили в двадцать восьмом году и в котором прожили тринадцать лет до начала войны. Сын, Гельмут, лётчик, в эскадре Мёлдерса, базирующейся сейчас под Брянском (Гельмуту тридцать один год, он женат на актрисе из берлинского театра, у них двое детей, и Гот видел внуков последний раз весной сорокового). Дочь, Хельга, замужем за врачом в Лейпциге, с двумя дочерьми. Сад. У Гота был сад при доме на Бергштрассе, и в саду были розы. Розы посадил его покойный отец в двадцать четвёртом году, когда дом ещё принадлежал не Готу, а его старшему брату; и потом, когда в тридцать первом старший брат умер, дом перешёл к Готу, и розы перешли вместе с домом, и Гот, который в розах ничего не понимал, посадил их обихаживать одного знакомого садовника из соседнего участка, и тот ухаживал за ними двенадцать лет, и розы цвели каждый июнь, и Гертруда срезала их и ставила в синюю вазу на обеденный стол.

Розы.

Он подумал о розах, об этом странном слове, которое в декабре в России, в Ржеве, в гостиничном номере на третьем этаже, в полутора метрах от стола с картой и отправленным донесением, вырвалось у него из глубины какой-то памяти, не относящейся ни к войне, ни к армии, ни к чему рациональному, и прошло через него, как проходит сквозь окно тёплый луч в декабрьскую квартиру, на одну секунду, и потом исчезло. Розы. В декабре они спали под мешковиной, обвязанной шпагатом, как спят все правильно укрытые на зиму розы в Дрездене и в других хороших немецких городах. Весной их откроют. Откроет садовник. Гертруда напишет в письме, что розы открыли и что у них хороший вид. В этом году напишет — если будет письмо, и если будет почта, и если живая Гертруда, и если живой садовник, и если живой Гот, и если живой дом, потому что в эту войну ничто из перечисленного гарантированным не было.

Секунда. Потом Гот моргнул. Розы исчезли. Перед ним было окно, и в окне был Ржев.

Он отвернулся от окна и сел за стол. Карта. Приказ. Пополнение боеприпасов, ремонт техники, отдых людям. Через неделю — второй этап: Ржев — Великие Луки — Витебск. Ещё триста километров на запад, ещё десять дней марша, ещё мосты, и арьергарды, и русские лыжные батальоны, выходящие из леса. И в конце — Двина, широкая, глубокая, с крутыми берегами, за которой можно стоять, и стоять долго, и стоять так, как положено стоять армии на речном рубеже, и до тех пор, пока Бек в Берлине не решит, что делать дальше: воевать или договариваться.

Он работал до полуночи. Карта, приказы, ремонт, пополнение. Та же война, на другом рубеже, с другим человеком в Берлине. С правильным человеком. Впервые — с правильным.

Глава 28

Пустота

В ночь на двадцать третье декабря, в час сорок утра, в кабинете на втором этаже главного корпуса Кремля, тёплом и тихом, с тяжёлыми занавесями цвета бордо, не пропускавшими ни звука, ни света, и с большой картой на стене, занимавшей всю стену от пола до потолка и обновлявшейся в течение последних двух недель по три раза в сутки, сидел за длинным столом из карельской берёзы человек шестидесяти двух лет, которого все обращавшиеся к нему называли Иосифом Виссарионовичем или товарищем Сталиным, и который сам про себя в эту минуту, как и всегда после полуночи, когда он оставался один, называл себя Волковым, потому что Волков было его настоящее имя.

Перед ним на столе лежали сводки за прошедшие шесть дней. Сводки были разложены не стопкой, а рядом, в одну линию, как карты в пасьянсе, который сходится и не сходится одновременно. Слева — Волховский фронт, Мерецков. По центру — Калининский, Конев. Правее — Западный, Рокоссовский. Дальше — Смоленское направление, Тимошенко. И в самом правом краю — Юго-Западный, Кирпонос. Пять сводок, пять фронтов, шесть дней наступления.

Волков смотрел на эти пять сводок и считал. Не города. Не километры. Людей. Не своих — чужих. Пленных.

Калининский фронт: четыреста двенадцать пленных за шесть дней.

Западный: шестьсот тридцать девять.

Волховский: четыреста двадцать (но из них двести — арьергардные потери двести двадцать седьмой пехотной у Турышкино, единственный участок, где немцы не успели отойти; остальные двести двадцать — обмороженные, отставшие, тыловые).

Смоленский: