Зона 51 - Патрик О`Лири

– Дедушка Джош.

– Это мой дедушка.

– Знаю, ты рассказывал. Он еще играл за «Гарлем Глоубтроттерс».

– Нет! Он играл за «Вашингтон Дженерас».

– За неудачников то есть.

– Заткнись. Они иногда выигрывали.

– Когда им разрешали.

Куп нахмурился.

– Можно договорить-то?

– Прости.

– На чем я остановился?

– Память.

– Да. Как бабушка рассказывала тебе секрет своего вишневого пирога, пока ты сидел у нее на коленях. Ты никогда не забудешь ее аромат: тальк, мука, спелая вишня. Но до сих пор не можешь вспомнить простейшее название приправы, которая, по ее словам, делала пирог «долькой рая на земле».

Понимаешь, память – это дубликат. Копия оригинала. И с самого начала копия неточная, потому что снимается твоим ограниченным восприятием. Воспоминанию предстоит долгий путь в твой разум – как кинозвезда входит на стадион, пролезая через толпу фанатов и папарацци.

Это целый путь. Когда оно становится воспоминанием, оно уже пробилось через миллион препятствий, только чтобы отпечататься на разуме. Нам это кажется само собой разумеющимся. Но правда проста: если задуматься, какую полосу препятствий она выдерживает, то кажется чудом, что мы вообще что-то помним. Большая часть наших воспоминаний – как строки на странице в маленькой книжке из гигантской библиотеки трудов, которые никто не потрудится открыть.

И вот это драгоценное воспоминание остается на задворках разума на недели, месяцы, а то и годы. И потом однажды – пшик. Исчезает. Мы говорим, что оно стирается, заменяется чем-то, ну, поважней – за наше внимание соревнуется целая армия воспоминаний. Но это все метафоры. А правда в том, что нам неизвестно, как мы получаем воспоминание, храним или теряем. Полная загадка.

Труд моей жизни – исследование памяти.

И я потерпел крах. Полнейший.

Он постучал пальцами по голове под седыми кудрями.

– Эта священная библиотека, сундук сокровищ всего человеческого сознания, которое мы все принимаем за должное, – черный ящик.

Мы себя утешаем метафорами безопасности. Воображаем Форт-Нокс. Непреступную крепость.

Ну-ка, не задумываясь. Твой лучший друг в колледже?

– Ты, – сказал я.

– Блин. Ладно. Помнишь девушку, в которую влюбился в четвертом классе?

– Да.

– Процитируй, что она тебе говорила. Какого цвета были ее глаза?

Я рассмеялся.

– Забыл.

Он улыбнулся.

– И я. Мы все. Все мы забываем. Но.

И вот тут мой мир изменился. На одном этом слове. «Но». Я вроде бы помню, как мы в тот момент проезжали серую ферму – крыши покрыты снегом, темный сарай, где в кружке сгрудились коровы, задрав замерзшие морды в небо и мыча, будто странная цирковая каллиопа.

Но.

– А если бы кто-то мог контролировать процесс забвения? Если бы – ну – живое существо выработало естественный способ вызывать забвение в качестве защитной тактики? Как хамелеон становится невидимым, сливаясь с окружением?

– И ты… такое встречал?

Он кивнул.

– Ты знаешь такое существо?

Он уставился себе под ноги и кивнул.

– Это была твоя работа?

Он кивнул.

– Забываемость как камуфляж? – спросил я. – Так бывает?

– Ага. Можно стоять рядом с этим существом в метро – и оно будет так же невидимо, как все окружающие люди, только еще больше. Они не оставят следов на песке памяти.

По дороге домой я пытался, но все никак не мог это представить. В итоге сидел дома и таращился на большую белую чашку Купа, которая бесцеремонно восседала на моем журнальном столике.

Куп продолжил с того, на чем остановился.

– Можно смотреть на них в упор – и не видеть. Может, ты прямо сейчас смотришь на такое создание. И скажешь: «Это дерево, фонарь, урна, белка». То, что тебе легче всего забыть.

– Погоди. А камеры? Черт, да сейчас у всех есть камера в телефоне.

– Хорошая мысль. Наверняка существует куча записей этих невидимых созданий.

– Наверняка. Такое скрыть невозможно.

– Невозможно? Ты забываешь… – он улыбнулся, – …важный момент. Сначала нужен зритель. Оператор должен навести камеру на то, что его интересует. Какой-нибудь случайный куст он снимать не станет.

– Но я же о том и говорю! Даже если он снимет что-нибудь случайно, на пленке-то оно останется! – Ох как я гордился собой. Не каждый день ставишь шах и мат Уинстону Купу.

– Есть два вида зрителей, – сказал он. – Тот, кто снимает, и тот, кто смотрит. Где происходит процесс запоминания? Внутри нас или снаружи?

– Внутри.

– Вот именно. Можно в упор смотреть на это… ну назовем это существом… и все равно его не видеть. Вообще-то его – или их – видели мы все, и не раз. И все мы забыли.

– Как это возможно?

– Не знаю. И при этом я изучал их годами.

– Так их нельзя увидеть?

– Нет, еще как можно. Мы их все время видим! А вот запомнить нельзя. От их кожи исходит скрывающий аромат. Если увидишь – их уже нет. Если почуешь – они стирают память. Даже если пробиться за эту пелену забвения, все равно увидишь только чистый лист, что-то настолько потрясающее, что ты в это не поверишь. В разуме не найдется места, куда их уложить. Что проще? Забыть? Или бороться с загадкой? Иметь дело с дискомфортом, с непониманием… Или – честно? – ужасом.

– Ужасом? – переспросил я.

– Да! Ну, это же рука без отпечатков пальцев! Лицо без цвета. Господи. У них даже рта нет!

Мы допили кофе. Но его история только начиналась.

– Жить начинаешь с мыслью, что мир познаваем. Что нужно только усердно собирать факты и однажды все сложится. А если так и не сложится? Если будет только безумнее и безумнее?

У моей работы не было названия. Я коллекционер. Я собирал истории, как антрополог собирает мифы. Но истинной целью было стирать эти истории. Следить, чтобы они не распространялись.

– Почему? – спросил я. Он улыбнулся.

– А это уже другая история.

Что оттуда вышло – 1958

У базы были идеальные показатели по безопасности, пока не потеряли военного врача по имени Сэнди.

Она стала первой жертвой. Первой человеческой жертвой.

Однажды ассистент спросил у нее:

– Эй, хочешь, покажу кое-что реально странное?

– Ллойд. Если это очередная твоя дурацкая теория.

– А ты смотри.

Он показал видеозапись того, как очищал тело.

– Смотри-смотри.

– Ну, тело. И что?

– Нет. Ты смотри. Вот… здесь! – И он показал на отражение в наблюдательном окне. То, что легко пропустить, если смотришь на труп.

– Закрылось, – сказала она.

– Закрылось.

– Почему оно закрылось?

– Я включу еще раз. Теперь со звуком.

Теперь стало слышно, как Ллойд рассеянно напевает – раздражающая привычка, к которой привыкали все, кто с ним какое-то время работал. Его навязчивое пение. К нему цеплялся