Немыслимое - Роман Смирнов

обоз: всего четыреста восемьдесят человек, из которых сто пятьдесят два — раненые в разной стадии выздоровления, из них двадцать восемь лежачих. Раненых везли на санях, по льду, потому что Днепр в этом месте уже неделю как замёрз, и лёд набрал толщину пятьдесят-пятьдесят два сантиметра, и держал не только людей, но и лёгкие повозки, и санитарные сани с грузом до семисот килограммов. Тяжёлые сани, превышавшие тонну, в эту ночь не пускали — их планировали на вторую ночь, по специально проложенному маршруту. Но санитарный обоз шёл быстро, без задержек. Лошади были подкованы на войлок, чтобы не скользили; копыта войлоком обтягивали ещё с октября, по совету одного из ездовых, гессенца Зильбермана, который до войны работал на конном заводе и который знал, что копыта при минус двадцати по льду не идут без специальной подготовки. Регулировщики стояли на льду через каждые пятьдесят метров, держа в руках синие фонари с прорезями (синий цвет — потому что чем темнее цвет, тем меньше виден издалека, и в зимнюю ночь в темноте над лесом фонари с такими прорезями практически не видны, в отличие от обычных белых, которые видны за километры). Маршрут перевода был отмечен короткими еловыми ветками, воткнутыми в наст через каждые десять метров; ветки были обозначены белыми лоскутками тряпок.

Нойман стоял на западном берегу Днепра, у спуска на лёд, в шинели, в перчатках, и смотрел, как уходят раненые. Он стоял здесь, как стоял командир, когда командиру нужно стоять. Каждый санитар, каждый ездовой, каждый раненый, кто мог поднять глаза, проходя мимо — поднимал и видел его, и в этом узнавании не было ни победы, ни поражения, а было что-то другое, что Нойман сам себе не определил, но что было важно, и Кригер, стоявший в трёх шагах позади, тоже не определял, но видел и понимал.

За первую ночь прошли сто пятьдесят два раненых, один пропал по дороге (рядовой Хайнтце, тридцати лет, тыловой, шёл без помощи, и где-то в районе двенадцатого регулировщика свалился в обморок; нашли в три часа утра, перевезли на санях, оказалось, тиф, не мороз). Триста двадцать восемь обозных и санитарных. Не убит ни один.

Вторая ночь, восемнадцатого декабря: артиллерия. Тяжёлая работа. Орудия — двенадцать гаубиц сто пятидесятимиллиметровых и двадцать восемь полевых семидесятипятимиллиметровых, плюс четыре противотанковые сорокапятки трофейные русские (захвачены в августе и приспособлены под немецкий боезапас, ствол и затвор оставлены русские) — на полозьях, по льду. Сто пятидесятимиллиметровая гаубица весит чистым весом тысячу пятьсот двадцать килограммов, лёгкие полозья давали ещё триста, итого тысяча восемьсот, и лёд должен был выдержать. По расчёту инженеров — выдерживал. По практике — однажды, при переправе третьего по счёту ствола, лёд под левым полозом тонко треснул, дал водяную проступь, и полоз медленно стал крениться. Командир расчёта, унтер-офицер Кесслер, остановил движение, велел снять ствол с полозьев и тащить волоком, по льду; это заняло двадцать минут, и за двадцать минут лёд за гаубицей не расколол, а только треснул на одну линию. Гаубицу провели. Кригер записал в журнал происшествий: «4-я гаубица 18.12. — едва не утоплена, сохранена». Потом лёд дополнительно укрепили досками, и остальные восемь гаубиц прошли уже по доскам.

Третья ночь, двадцатое декабря: боевые части. Самая сложная. Танки, пехота, последний штабной обоз, арьергард. Танки — двадцать шесть на ходу, по льду, с дистанцией пятьдесят метров между машинами, на одной скорости, без остановок. Танк — двадцать три тонны, лёд — пятьдесят два сантиметра в среднем. Расчёт показывал: выдерживает с запасом. Практика показывала, что дополнительные доски всё равно нужно класть, потому что расчёт делается на статическую нагрузку, а танк — это не статическая, а движущаяся, и удар гусеницы о лёд — это локальная нагрузка, которая может быть в момент превышения веса машины. Доски положили.

Танки прошли в течение двух часов. Ни один не провалился. Нойман стоял на западном берегу, у развёрнутой палатки штаба, и смотрел, как одна за другой выходят на спуск тёмные тяжёлые громады, как они спускаются к ровной белой ленте Днепра, идут по льду в темноте, с приглушёнными фарами (фары были замаскированы железными кожухами с щелями, дававшими тонкий световой луч), и поднимаются на западный берег, в восемнадцать-двадцать метров над уровнем реки, к шоссе, по которому уйдут на запад, к Орше, к новому рубежу, к Двине. Каждый танк, прошедший по льду, был для Ноймана как удар в его собственное сердце: один прошёл — один сохранён, и сохранён он не для парада, а для будущих боёв, в которых, может быть, спасёт жизнь нескольким десяткам собственной пехоты. Двадцать шесть танков, прошедших в эту ночь, через год, в июле сорок второго, окажутся в боях под Витебском или под Оршей, и в этих боях, судя по тому, как развиваются вещи в России, восемнадцать или двадцать из них будут потеряны, но восемь или десять переживут лето и встретят следующую зиму уже на новом рубеже; и каждый из этих десяти переживших окажется в строю потому, что сегодня, в ночь на двадцатое декабря, лёд Днепра выдержал.

Пехота шла последней. Двадцать первого декабря в три часа ночи Нойман и Кригер обходили плацдарм в последний раз. Они шли по траншее, которую за пять месяцев прошли в общей сложности столько раз, что точное число подсчитать было невозможно, и шли молча, потому что говорить ничего нужно не было, а потребности сказать тоже не было. Сапёры в это время заканчивали минирование — растяжки на бруствере, мины под порогом блиндажей, проводки под досками настилов. Командирский блиндаж сапёры ещё не тронули — его минировали последним, после выхода Ноймана, чтобы он мог пользоваться им до самого конца. Через час сапёры заложат заряды и в нём, и уйдут, последними. Нойман остановился у командного блиндажа, у дверного косяка, и посмотрел на свою надпись, сделанную им шесть дней назад. Чёрный карандаш на серой древесине; буквы аккуратные, прусским почерком, с лёгким наклоном вправо. «Нойман. 149 Tage.»

— Господин генерал.

— Да, Кригер.

— Кружку.

Нойман посмотрел. На столе в командном блиндаже всё ещё стояла та самая кружка с вмятиной, которую он шесть дней назад собирался взять с собой и не взял; она простояла там все дни эвакуации, и шесть дней он мимо неё проходил, и шесть дней не делал выбора. Сейчас, в три часа ночи двадцать первого декабря, при последнем обходе, она стояла на столе одна. Стол был пуст: Шпенглера, журнал, карты, карандаши — всё забрал