"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 - Александр Сергеевич Конторович

будучи погруженной в собственные фантазии. Жизнь, видимая словно сквозь дымку, сравнительно с ее собственным миром выглядела бестолковой и окрашенной в унылые серые и коричневые тона. Когда окружающим во что бы то ни стало требовалось привлечь ее внимание, им приходилось собираться у внешней границы пузыря, округлой, а потому искажавшей очертания их фигур, а возможно — и смысл жестов, размахивать руками, подпрыгивать, кричать — само собой, фигурально — и вообще всячески ронять собственное достоинство. Мать, Ува, исключением не была, но у нее по крайней мере хватало такта или здравого смысла принять предложенные условия. Прочие пытались навязать свои, а потому не были терпимы.

Мир принадлежал им, а пузырь принадлежал ей. Частичка мира, на который распространялось право ее собственности. Плотность, радиус и цвет зависели от ее воли и настроения, пузырь сросся с ней, и она чувствовала себя в нем вольготно, как зародыш в плаценте.

Аранта стояла в ручье, подобрав до колен домотканый подол и зачарованно глядя, как течение завивается вокруг ее босых ног. От холода ломило пальцы, но ощущение было божественным. Головастые мальки тыкались в ноги, и она не кричала от восторга только потому, что невизглива родилась. Округлые гальки пестрели в глазах, и от прозрачного струящегося потока голова кружилась, как от вальса, каковой, впрочем, ей никогда не доводилось танцевать. Ручей выбегал из-под низких, черных ветвей, покрытых грибком и лишайником, перегруженных сырой темной зеленью, он кружил и разливался в омутки и глубокие стоячие лужи. Здесь же, в прогретой солнцем и резко идущей под уклон долине он, как отпущенный школяр, вырывался на волю, играя на перекате камешками и бликами, а иногда, в пору весеннего половодья — и прибрежной травой, на радость ему оказывавшейся ниже уровня бегущих вод. Лощинку эту, где Ара помимо стояния в ручье приглядывала за коровой, гусями и прочей личной скотиной Увы, зимой засыпало по самый верхний край, так что снежная ловушка могла поглотить рыцаря с конем. Ручей промерзал до дна, до веселых пестрых камешков, лягушки зарывались в норы, раки — под камни, где поглубже, и все водное и земноводное сообщество впадало в длительную зимнюю спячку, от которой просыпалось поздней весной, голодное, шумное — кто от природы мог, естественно, возбужденное, словно в их жилах струились те же жизненные соки, что в пробудившейся весенней земле. В это утро границы ее пузыря были почти прозрачными, а высотой — до неба, и если бы то было в ее обыкновении, она бы смеялась.

Оба берега — пробитые ранней зеленью откосы — хорошо просматривались в обе стороны, и Ара вовремя заметила бы чужих, вздумай те нарушить ее уединение. Она, впрочем, росла вне общества всезнаек-сверстниц, а поэтому достаточно долго оставалась в неведении относительно того, почему девице, будучи одной, опасно повстречать чужого мужчину, а паче — скольких. Общество сверстниц тем временем определилось наконец с причиной, по какой ей было в нем отказано. Досадные детские сплетни о том, что ее-де в печь сажали и не мыли, более не упоминались вслух. Теперь ей ставили на вид что якобы мать ее спала с дьяволом, но не была должным образом уличена, а поэтому сама она, совершенно естественно, ведьма, не осененная благодатью, а потому пускай лучше держится подальше. Впервые услыхав это новое обвинение Ара на некоторое время даже прониклась к Уве некоторым уважением: мол, надо же, нипочем бы не сказала. Потом разочаровалась, с горечью распознав очередную глупую ложь: неужто дьявол не польстился на кого-нибудь получше? По Аре, причастность к вещному и скотскому миру была вполне достаточной для ее собственной благодати.

Выдуманный ею пузырь, однако, не позволил ее чувству выродиться в ненависть того сорта, что, как правило, не остается незамеченной и за которую ведьме часто приходится горько расплачиваться. Тебе никогда не убедить соседа в том, что ты не причинишь ему вреда, если он считает, что потенциально ты способен это сделать. Можно считать, этот пузырь облегчал ей участь. И хотя назвать Ару нормальной вряд ли можно было даже с натяжкой, все же она всегда верила в то, что на свете есть правильное и неправильное, хорошее и плохое, добро и зло. Просто она затруднялась отнести себя к добру или к худу.

Ей вполне хватало чувства сопричастности с миром вещным и миром скотским. Две эти ипостаси казались ей более устойчивыми, более, если хотите, основательными и самостоятельными, чем то, что с усилиями изображало бестолковое и суетливое человеческое сообщество. Кто, кроме святых отшельников, способен скопом и ни за что, искренне и не кривя душой любить человечество? Да и те, если подумать, с упомянутым человечеством и не соприкасаются вовсе. И разве каждый из нас не ограничен непременно землею, водами и куполом небес и не заключен в невидимый круг непреодолимого эго?

Она не родилась немой. Просто ей было не с кем и не о чем говорить. Свойство, часто и ошибочно принимаемое за высокомерие. И все же она умела находить в мире вещном радость, а в мире скотском — утешение. И так жила.

Ей нравилось думать, что, стоя в вихрящейся воде, она как бы погружена по колено в радужную поверхность своего пузыря. От непрестанно струящихся вод голова кружилась, словно бегом своим ручей вращал землю, хотя, как известно всякому, та плоска и неподвижна.

— Эй! — услышала она за своей спиной. — Я пробовал, вода ледяная. Простудишь себе что-нибудь… по женской части.

Когда она обернулась, неторопливо и без страха, потому что страх был ей органически неведом, то увидела мальчишку, как ей сперва показалось, на два-три года моложе ее самой, рыжеватого, бледного, веснушчатого и до крайности безобразно постриженного «под горшок», в местную разновидность этой прически, более известную в Дагворте как «серенький козлик на пробор». Делая вид, будто не замечает ее недовольства, он плюхнулся тощим задом на бережок, продемонстрировав грязные на коленях и обтрепанные снизу домотканые штаны и торчащие из них босые ноги.

— Давай вылезай, — повторил он. — Поболтаем.

И шлепнул ладонью рядом с собой.

Ара долго удивлялась, почему она подчинилась ему. Почему она делала это потом на протяжении весьма и весьма Долгого времени? Может быть, потому, что в голосе его не было нетерпеливого раздражения, какое она привыкла слышать от тех, кто так или иначе к ней обращался. Она ведь не была избалована благожелательным отношением и, честно Говоря, сейчас удовольствовалась бы любым. Все же она сочла нужным его предупредить.

— Со мной не водятся, — высокомерно сказала она. — Говорят, будто я ведьма.

Он пожал