Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Мария Корякина

Сколько лет, сколько зим…

ПОВЕСТИ РАССКАЗЫ ОЧЕРКИ

СВЕЧА, ЗАЖЖЕННАЯ С ДВУХ КОНЦОВ

Предисловие

После станции Калино я встаю к окну. Скоро поезд повернет, и я увижу любимую реку, Саламатову гору, а там начнет открываться и вольно разворачиваться вся чаша долины, где сходятся Вильва, Усьва и Чусовая и где дымно и размеренно живет сам мой родной город. Мелкие черные от сажи домишки Лисьих Гнезд, Дальнего Востока и Красного Поселка будут сыпаться вниз с окружающих гор, крупнеть, одеваться камнем и постепенно делаться Городом и Заводом.

Река Чусовая станция Чусовская, город Чусовой — это, может быть, смущает филологов и этнографов (отчего так по-разному?), а для меня — сердце и счастье, слепящее детство в божественной нищете, голоде, коммунальной тесноте, которые осознаются только когда уже одеты золотым светом воспоминания и только умножают нежность к ушедшему, как всякое миновавшее испытание, так что я даже и не знаю, есть ли детство у сытых и благополучных детей и из чего складываются их воспоминания.

Теперь и здесь ширится за рекой и перетягивает в себя жизнь Новый город. Но он уже никогда не будет моим. Я навсегда останусь в старом, видя в его угасании и забвении и свою старость и радуясь тому, что мы так естественно уходим вместе, все чаще взглядывая на гору, где лежит под крестами, полумесяцами и звездами уже отстрадавший свое и окончивший земную дорогу Чусовой наших отцов, да уж и многих сверстников, а то и детей.

Мне тем легче славить этот город и тем легче его помнить, что есть с кем разделить восхищение им и печаль по нем. В нем написал свою первую книгу Виктор Петрович Астафьев. О нем, о довоенном чусовском детстве, таком похожем на мое, послевоенное, написала его жена Мария Семеновна Корякина в первой светлейшей своей повести «Отец».

Тут бы сразу и пересказать эту ее прекрасную светлую повесть, погреться вместе с нею возле простых радостей и добрых людей, притворившись, что все они живы, что спасительное русское слово сохранило их навсегда такими, какими они были тогда перед великой войной… Но днем я был на месте дома, в котором герои повести были когда-то счастливы и спокойны, измучены и печальны, здоровы и изработаны до последней жилки. Несколько увечных деревьев чернеют там, затиснутые железными гаражами, и на них, кажется даже летом не садятся птицы. А потом поднялся на Красный Поселок к старому кладбищу, где оградки уже часто врастают в успевшие постареть березы и ели и где даже внезапно вскипевший снежный заряд на мгновение усмирен тишиной последнего человеческого приюта, и там поклонился тени тех, о ком вчера читал в повести с любовью, улыбкой и верой, что можно остановить время.

Ветер рвал полотнище мокрого снега, слепя и загораживая город внизу и как-то одушевленно грозя зачеркнуть бывшее, да и настоящее, одним этим торжествующим кладбищем, подавить давний свет злой силой и изгладить из памяти сияние жизни. Но я уже знал, что подойдет вечер, я вернусь в избу, предложенную мне добрыми людьми, истоплю печь, открою так по-особенному читающуюся здесь повесть, и опять не будет ни мертвых деревьев среди гаражей, ни тесной ограды, заключившей уже так многих родных Марии Семеновны, а опять встанет в повести пораньше мать, сядет за свою вечернюю сапожную работу отец, зашумит «войско» их детей, придет добрейший аптекарь Серафим, соберется замуж богатая Руфочка и всё опять оживет и наполнится радостью всё примиряющего детства.

И еще я пойму, что ничего не надо пересказывать и толковать, когда книга перед глазами читателя и он волен войти в нее сразу, минуя это предваряющее слово. Что скорее всего и сделает. И я пишу не для того, чтобы удержать его и принудить глядеть моими глазами. Мария Семеновна пишет так чудно просто и естественно и ее мир так по-русски обыкновенен, что всяк слышит сквозь текст свое сердце и не ищет посредников. Скорее, я надеюсь таким образом выговорить зажженную книгой печаль и свет своего воспоминания. И, может быть, понять причину неотступного чувства присутствия кого-то третьего между читателем и книгой. И не знаю, для меня ли одного или и для других читателей тоже, но я с первой книги Марии Семеновны, которая была подписана одной ее девичьей фамилией — Корякина (так потом были подписаны почти все ее книги) до последней — драматической, а временами и трагической автобиографии «Знаки жизни», справедливо помеченной при выходе и фамилией мужа Астафьева-Корякина, все время чувствовал за спиной дыхание Виктора Петровича.

Вполне может быть, что это действительно у меня одного оттого, что я получал и впервые читал ее книги в их общем доме. А все-таки и не только от этого. О, как это будет интересно грядущему исследователю — ловить тайные переклички сюжетов и судеб и сколько он откроет дорогого для русской литературы, да и просто для понимания тайны творчества. Но что-то видно уже и сейчас до дальнего загляда.

«Отец» родился, когда уже вышли все лучшие светлейшие главы «Последнего поклона», которые она перепечатывала не по разу (как всё у Виктора Петровича во все годы), которые боготворила, у которых нечаянно, без всякой мысли об этом, училась чистоте любящей памяти. И однажды своя семья собралась в ней сама собой так живо, так спасительно, так необходимо душе, что осталось «только записать», только пробиться сквозь сопротивление слова к простой правде памяти, не повредить этому чуду воскрешения.

И как же верна была интонация! Наш бедный Чусовой с его словно чуть выцветшей, припорошенной сажей, обесцвеченной жизнью был написан почти без красок, как фотография из старого сундука, но именно эта бедность и была правдой. Да и характеры были спокойны и просты, каковы они обычно на городской окраине, куда словно сама судьба относит все здоровое и негромко целостное, что обычно зовется «фоном» жизни и что по существу составляет ее крепкую сердцевину.

Писать этот мир необычайно трудно, если не сталкивать в нарочитую героику позднего Кочетова, в метафизические пропасти Платонова или иронию Сологуба. Мария Семеновна как будто сознательно ушла от художественных тонкостей, доверившись любящему сердцу, и это послушание правде сделало повесть сразу родной русскому читателю, так что она спокойно входила потом в разные издания и везде была у места.

Самой желанной, конечно, была тогда при рождении первой книги похвала Виктора Петровича. Очевидно, ему дороже всего было именно то, что в ней не было