Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

Михаил Кузмин

Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921

Издание подготовлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)

Проект № 06-04-00532а

Под общей редакцией А. С. Пахомовой

© Российский государственный архив литературы и искусства

© А. С. Пахомова, вступительная статья, подготовка текста, комментарии, 2025

© К. В. Яковлева, подготовка текста, комментарии, 2025

© Н. А. Богомолов (наследники), подготовка текста, комментарии, 2025

© С. В. Шумихин (наследники), подготовка текста, комментарии, 2025

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2025

© Издательство Ивана Лимбаха, 2025

Предисловие

Том Дневника М. А. Кузмина [1], который читатель держит в руках, шел к изданию более тридцати лет. Впервые публикация отдельных записей из дневников Кузмина разных лет, в том числе относящихся к 1917–1924 гг., была осуществлена К. Н. Суворовой в 1981 г. [2]. Полностью Дневник 1921 г. был опубликован Н. А. Богомоловым и С. В. Шумихиным в 1993 г. [3]

Публикация Дневника за 1921 г. стала для комментаторов, Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина, первым опытом работы с Дневником, за которым последовало образцовое издание томов, охвативших период с 1905 по 1915 г. [4], а также отличающийся в подходе к изданию – но не уступающий в уровне проработки текста и комментария – Дневник 1934 г., подготовленный Г. А. Моревым [5].

Интенсивная работа над изданием всего корпуса Дневников Кузмина приостановилась на несколько лет после выхода первых и последнего тома и вновь возобновилась в 2012–2015 гг., но так и не была завершена. Трудности с доступом к тексту [6] создали парадоксальную ситуацию: многие исследователи, даже будучи специалистами по истории литературы начала ХХ в., не подозревали о существовании еще нескольких томов Дневника; другие цитировали отдельные записи по редким публикациям или обращались непосредственно к оригиналу, который год от года становился все более труден для прочтения.

Чтобы разобраться в причинах, задержавших издание пореволюционных томов Дневника почти на 30 лет, нужно описать сам этот текст. Н. А. Богомолов и С. В. Шумихин неоднократно отмечали проблемные точки Дневника, главной из которых называли неоднородность текста в разных его тетрадях. Записи конца 1900-х гг. пространны и художественны: преобладают подробные, обстоятельные рассказы о ежедневных событиях, дается эмоциональная оценках произошедшего, фиксируются планы и замыслы. Но уже начиная со второй половины 1910-х гг. Дневник заметно меняется: записи становятся все более лапидарными, возникают многочисленные сокращения, появляется скупой, едва ли не хроникальный тон повествования, почти лишенный эмоционального отношения. Эти тенденции усиливаются в Дневнике 1917–1921 гг., когда записи особенно лаконичны, порой темны и нередко сводятся к перечислению произошедших событий и встреченных людей, имена которых зашифрованы, причем зачастую – лишь одной буквой.

В эти годы Кузмин часто заполнял Дневник постфактум, знаком чего стала фраза «Что же было?». Динамика одной этой фразы хорошо показывает общие изменения в Дневнике. Впервые она появится в записи от 29 марта 1907 г.: «Пишу через день, плохо помня, что было». В записях 1905–1907 гг. эта фраза в разных видах («Что же было», «Не помню, что было», «Что было» и др.) встречается примерно 8 раз; в Дневнике 1908–1915 гг. – около 80 раз. В Дневнике 1917–1924 гг. ее можно встретить более 200 раз.

Изменения в манере ведения Дневника объясняли по-разному. Н. А. Богомолов считал, что с середины 1910-х гг. отношение Кузмина к художественному творчеству начинает меняться, что приводит к кризису 1920-х гг. Отражением этого процесса стала скупая хроникальность и документальность Дневника [7]. Г. А. Морев, осознавая «надлитературный» статус Дневника, связывает изменения, произошедшие внутри текста, с переменами в историко-культурной ситуации и постепенным оттеснением Кузмина на периферию литературной жизни: «…с конца 1910-х годов, с резким изменением обстоятельств литературной и частной жизни Кузмина, „разительный рельеф“ Дневника <…> и его стилистическая поверхность меняются. <…> Это был дневник неудачника» [8].

Новый способ ведения Дневника поставил комментаторов перед неожиданной проблемой. Подробный Дневник с 1905 по начало 1910-х гг. хорошо поддается чтению и комментированию. Не последнюю роль в этом играет то обстоятельство, что дневник этих лет несет на себе приметы художественного стиля кузминской прозы. Например, запись от 10 декабря 1905 г. начинается так:

Утром над туманной багровой зарей зеленело ясное нежное небо с узеньким, будто дрожащим, серебряным серпом ущербающего месяца. Сгустившиеся потом облака разгонялись ветром и из опаловых, голубых, розовых, желтых тонов вдруг разорвались в яркие розовые клочья по голубому небу, от которых снег багровел без видимого солнца… [9]

Стиль развернутой пейзажной зарисовки, особенно увлечение Кузмина цепочками прилагательных, прямо отсылает к кузминской прозе, например к такому фрагменту из «Крыльев»:

Они шли по прямой дорожке через лужайку и клумбы с неясными в сумерках цветами к террасе; беловатый нежный туман стлался, бежал, казалось, догоняя их; где-то кричали совята; на востоке неровно и мохнато горела звезда в начавшем розоветь тумане… [10]

Но сравним с фрагментами записей от 10 декабря других лет:

Был в театре; кажется, не очень-то понравилась моя музычка. Юрочка расстроился. Поехал к Нагродской. Встр<етил> Гюнтера, Лукомского и Анненкову-Бернар. Последняя тащила меня в какой-то подъезд, чтобы я писал какому-нибудь московскому миллионеру. Завтракали не плохо, беседовали. Пришел Гюгюс, много говорил о Всеволоде… (1912 г.) [11]

Звонил Софронову и Уконину. Уконин обещал заехать и звал обедать. Заехал, но мало чего взял. Поехали к Альтману. Там много знакомых. Мне нравятся художн<ики>. Пили, показывали номера, Гранди трогателен, как мастеровой. Все танцевали. Сара Лебедева пела солдатские песни. Лизетта и Тамара Мих<айловна> оделись в мужской наряд. Ос<ип> Макс<имович> танцевал бачей… (1917 г.)

Побежал в «Литературу». Там Сологуб, Слезкин, Гумилев. Холодно очень. Прибежал писать статью. Юр. нет в лавке, звонил, звал. Дома писались, но не поспел всего. Настроение хорошо. (1918 г.)

Мороз ликует, на солнце окна тают и сейчас же замерзают. Сидел дома. Юр. до обеда спал, потом побежал. Мамаша пошла в баню. Читаю без памяти. Мерзнут ноги. Юр. пришел поздно. Натащил всего. После чая пошел было к О. Н., но попал в кинематограф. Тихо, луна светит, печально, писать хочется до смерти… (1921 г.)

Язык Дневника и подача событий в нем заметно меняются, отделка стиля становится минимальной, рассказ оборачивается почти документальной хроникой, события в которой