Оправдание литературы: Этюды о писателях - Геннадий Моисеевич Файбусович

Борис Хазанов

Оправдание литературы:

Этюды о писателях

Писатель как читатель

Когда нет ничего под руками, искусство начинает рассказывать о себе и на этом сюжете развязывает язык…

Абрам Терц

…Впрочем, не только тогда. В любом из искусств есть время и место, в которых художники размышляют, говорят, пишут об искусстве. Будь то живопись, музыка, литература. И отличаются их размышления от сочинений искусствоведов прежде и более всего тем, что они, художники, там не работают, они там живут.

Евгений Шварц, упомянув о знакомстве своем с известным историком-исследователем литературы, удивленный, признался, что не понимает литературоведа, «в котором не осталось хоть сколько-нибудь читателя». Ибо как он может изучать творчество тех, в ком читателя — много?

Без малого триста лет назад молодая авторская русская литература пустилась вдогонку литературам наиболее просвещенных европейских стран, возникая под пером именно писателя как читателя. Читателя поэтов и прозаиков античности и более поздних, вплоть до современных ему французских, английских, итальянских, испанских, немецких. И переводчика — потому что перевод ведь тоже не что иное, как чтение, прочтение, попытка эмоционально точно передать свое впечатление от прочитанного.

Русский писатель как читатель учился — тому, что иноязычные авторы замечательно умели делать. Это, при желании, нетрудно проследить — от Василия Петрова и Михайлы Ломоносова, привезшего, напомню, из Германии и привившего русской поэзии силлабо-тонику, куда более органичную, как выяснилось, для полиритмичного русского языка, нежели неповоротливая силлабика, до Ивана Крылова и Ивана Дмитриева.

В позапрошлом веке эти печатные писательские размышления-разговоры о литературе продолжились, постепенно всё более адресуясь к читателям. О Бенжамене Констане и Викторе Гюго, о Гёте и Шиллере, о Шекспире и Байроне, etc. Лучшие русские писатели были превосходными читателями. И творили уникальный опыт: воспитания-развития своего читателя. Который бы читал авторов-соотечественников так, как они, писатели, читают других, иноязычных. Потому что в искусстве чтения, как и положено в искусстве, что и как слиянны.

Опыт удался. Правда, не без курьезов, один из коих иронически отметил век спустя Набоков, объясняя оглушительный успех у читающей публики топорного романа Чернышевского «Пролог»: «Гениальный русский читатель понял то доброе, что тщетно пытался выразить бездарный беллетрист». Однако сие — частность…

Думается, можно сказать, что именно следующее поколение таких читателей обеспечило успех русской литературе нового времени, рубежа девятнадцатого-двадцатого столетий.

Этот краткий и, разумеется, далеко не полный исторический экскурс понадобился мне, дабы прояснить, если угодно, генетическое происхождение книги Бориса Хазанова, возникшей в нынешнюю пору кризиса неторопливого, умного чтения. Не без сомнений — в существовании адресата: «Кто такие наши воображаемые читатели, есть ли у нас вообще читатели. Поистине скандальная тема нашего времени. Оставим ее в стороне: о плачевной участи литературы, вытесненной на обочину в массовом телевизионном обществе, сказано достаточно».

Вот для этих, быть может, «воображаемых читателей» Борис Хазанов медленно читает классиков двух последних веков: Флобера и Достоевского, Гёте и Тютчева, Джойса и Пруста, Томаса Манна и Борхеса, Бруно Шульца и Маргерит Юрсенар… Читает замечательно — то бишь замечает многое — и важное, что ускользало, проскальзывало при их чтении, вероятно, не только у меня.

И для себя я бы выделил написанное им про Пауля Целана. Поэта, с которым русскому читателю, не знающему языка оригинала, особенно не повезло. Предпринятые доныне попытки перевода на русский не дали уловить, хотя бы отчасти, гениальности этого поэта. Борис Хазанов предлагает свой перевод самого знаменитого и значительного сочинения Целана — «Фуги смерти». Перевод прозаический. С оговоркою, что некоторые — существенные — утраты в этом случае неизбежны. Тем не менее перевод производит впечатление сильнейшее. И заодно понимаешь, почему именно этот поэт сделал — своими переводами — популярнейшим в Германии одного из русских поэтов двадцатого века — Мандельштама…

«Читайте хороших стилистов, — советует Борис Хазанов. — Что такое стиль? В самом общем смысле — преодоление хаоса. Ничто так не очищает душу, как чтение хороших стилистов».

Хочу повторить за ним — читайте хороших стилистов.

Одним из которых написано «Оправдание литературы».

Вадим Перельмутер

Смысл и оправдание литературы[1]

Был задан вопрос: в чем оправдание художественной литературы?

Кочевье корней языка ведет их в новые земли, миграция слов меняет одежду слов, вместе со звучанием изменяется их душа. Слова взрослеют или деградируют; предок не узнал бы потомка. Так, латинское ratio превратилось во французское raison, оттуда проникло в наш язык, где «резон» означает опять-таки не совсем то же самое. Итак, вы хотели бы знать, каков смысл занятий литературой, в чем ее резон.

Уме недозрелый, плод недолгой науки!

Покойся, не понуждай к перу мои руки:

Не писав летящи дни века проводити

Можно, и славу достать, хоть творцом не быти.

Антиох Кантемир

Один ответ уже дан: пишут ради известности. Можно было бы продолжать. Пишут, чтобы выставить себя напоказ. Повинуясь потребности выразить себя. Высказаться по поводу той или иной злободневности. Расквитаться с кем-нибудь (литература — это сведение счётов, сказал Арман Лану). Пишут для собственного удовольствия. Для заработка (что оказывается чаще всего иллюзией: доходы прозаика средней руки уступают улову опытного собирателя подаяний). Наконец, можно возразить, что, как всякое традиционное занятие, литература существует потому, что она существует: коль скоро есть редакторы, издатели, критики и, по некоторым сведениям, читатели, то должны быть и писатели.

И всё же вы чувствуете унылую недостаточность этих доводов, слишком сиюминутных, — между тем как остается без ответа нечто такое, чему невозможно дать конкретное и прагматическое объяснение, нечто… словом, нечто такое.

Durch so viel Formen geschritten,

durch Ich und Wir und Du,

doch alles blieb erlitten

durch die ewige Frage: Wozu?

(Ты прошел через такое множество форм,

через Я, через Мы, через Ты, —

но вечной мукой остался

вопрос: зачем?)

Готфрид Бенн

Стихотворение Бенна обросло множеством интерпретаций; в конце концов, оно говорит о смысле существования. Я цитирую его, пытаясь отдать себе отчет о смысле того дела, которым мы занимаемся. В постановке вопроса скрыто подозрение, что такой смысл все-таки существует. Верно ли это? Наши литературные предки могли испытывать тяжелые сомнения относительно своих творческих способностей,