Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

они вполне сходились в отношении требующихся шагов. Оба понимали, что реквизиции хлеба существуют главным образом на бумаге. Оба считали, что Россия стоит перед лицом «окончательной катастрофы», как рассерженный Шингарев заявил в феврале 1917 года Особому совещанию по обороне[783]. Оба видели, что российские коммерческие рынки обладают весьма ограниченными возможностями в плане адекватного снабжения хлебом и прочими товарами в условиях сильного дефицита. И оба соответственно выстраивали подход режима двоевластия к решению проблемы дефицита в полном соответствии с прежними сценариями, предусматривавшими рациональное планирование, которым бы занимался сильный руководящий центр, наряду с дальнейшей передачей полномочий ответственным местным агентам, способным проконтролировать и обеспечить эффективное выполнение этих планов: именно за этот подход либеральные демократы и социалисты выступали почти с самого начала войны.

Впрочем, Шингарев, несмотря на свои знания и опыт, вскоре обнаружил, что решить проблему снабжения продовольствием оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Чхеидзе и многие другие публицисты пытались показать читателям «Рабочей газеты», что проблема снабжения продовольствием чрезвычайно сложна, гораздо сложнее, чем в Австрии и Германии, где главной причиной голода была англо-французская блокада[784]. В Думе и Шингарев, и Чхеидзе утверждали, что нехватка продовольствия и риск голода вызваны в первую очередь не нехваткой хлеба, а неорганизованностью, некомпетентностью царских чиновников и, как выразился Шингарев, нехваткой сознательности среди самих крестьян перед лицом крайне серьезной ситуации.

Не удивительно, что Шингарев, оказавшись на министерской должности, беспокоился из-за того, у него нет полного представления о ситуации. Многие срочные документы и составленные на языке «чрезвычайной нужды» прошения, с которыми он столкнулся, свидетельствовали о том, что разверстка Риттиха встретила сильное сопротивление со стороны деревни и с большой вероятностью обречена на провал. Особое совещание по обороне уже в январе 1917 года получало сообщения о том, что разверстка полностью провалилась. Провинциальные земства сообщали, что она повсюду подвергается осуждению. В Полтавской, Подольской, Херсонской и других губерниях она была немедленно отвергнута. В других губерниях утверждалось, что поставки зерна в объемах, предусмотренных разверсткой, фактически невозможны. Повсюду наблюдались сомнения в том, что «твердые» закупочные цены останутся таковыми. Например, представитель министерства в Вятке сообщал, что поставки, запланированные на март, придется перенести на июль. В регионе просто не имелось достаточно рабочих рук.

Кроме того, сельские сходы не соглашались с принципами распределения разверстки по домохозяйствам. Они настаивали на сохранении традиционного нравственно обусловленного подхода, в соответствии с которым бремя подлежало равномерному распределению вне зависимости от того, какое количество земли реально обрабатывало каждое домохозяйство. (Согласно последующим донесениям, не было выполнено около 2/3 заданий по поставкам, установленным в ноябре 1916 года.) В конечном счете, как докладывали региональные земские должностные лица, следовало действовать через сельские сходы, поскольку выполнение разверстки зависело от самих крестьян. Меры принуждения могли привести лишь к дальнейшему отчуждению крестьянства. Некоторые села, расположенные сравнительно близко к железным дорогам, требовали: «Дайте нам городские товары по твердым ценам. Тогда повезем хлеб»[785].

Как быстро осознал Шингарев, с этой проблемой также был тесно связан вопрос о том, не являются ли закупочные цены на принудительно поставляемое зерно слишком низкими, в силу чего у крестьян появляется стимул к сбыту своего зерна частным покупателям на черном рынке. Громан же полагал, что цены вообще не имеют никакого значения. Российские рынки фактически не работали. В стране почти не имелось товаров для продажи крестьянам, а сами деньги теряли в деревне свою стоимость. Струве, Шингарев и другие экономисты полагали, что решение проблемы заключается в том, чтобы с крестьянами за принудительные поставки зерна расплачивались по ценам, гарантированно не менее или даже более высоким, чем им могли бы предложить на открытом или черном рынке. Впрочем, и Шингарев, и Громан считали необходимым учреждение государственной хлебной монополии с тем, чтобы иметь возможность повсеместного контроля над ценами[786].

Новый министр земледелия уже в феврале 1917 года пришел к выводу, что хлебная монополия необходима, если ее удастся должным образом применять[787]. Даже «Биржевые ведомости» полагали, что хлебная монополия «неизбежна»[788]. Не удивительно, что Громан тоже решительно выступал за монополию. По его мнению, революционное государство должно было еще смелее брать на себя управление экономикой воюющей России в подражание тому, что он называл политикой «военного коммунизма» в Германии. В итоге новое правительство при поддержке Петроградского совета объявило 10 марта о своем намерении учредить монополию, как только будут разработаны соответствующие законы. Монополия распространялась на рожь, пшеницу, гречиху, ячмень, овес и продукты их переработки, а также на фасоль, горох и чечевицу. Закупочные цены устанавливались на уровне, на 60–70 % превышавшем осенние цены на семь видов зерна с учетом местных производственных издержек. В принципе все сделки отныне должно было контролировать новое революционное государство, тем самым бравшее на себя ответственность за возможный провал монополии[789].

Шингарев немедленно разослал во все концы страны телеграммы представителям земств и прочим агентам по закупкам с приказом устанавливать новые местные нормы принудительных поставок. Кроме того, он потребовал от помещиков, имевших более 50 десятин посевной земли, сдать все излишки хлеба. После того как в конце марта были приняты законы о хлебной монополии и о создании временных комитетов по снабжению продовольствием, которым предстояло проводить ее в жизнь, почти весь хлеб в империи перешел в собственность революционного государства. (Исключение было сделано для Кавказа, по-видимому, по административным соображениям, в силу чего был косвенно затронут вопрос о правах национальностей.) На губернском уровне в состав продовольственных комитетов должны были входить выборные представители от земских собраний, городской думы губернского центра, губернских советов рабочих и крестьянских депутатов, Крестьянского союза и ряда других общественных организаций. Комитеты волостного уровня состояли из представителей аналогичных местных учреждений. В дальнейшем предстояло избрать постоянные комитеты с помощью тайного всенародного голосования. Шингарев потребовал от казны 3 млн руб. на покупку грузовиков для перевозки реквизированного зерна из деревень на железнодорожные станции и речные причалы.

По сути, снабжение продовольствием складывалось из четырех взаимосвязанных частей: производства, заготовок, оплаты и распределения, хотя последним теперь занималось Министерство путей сообщения во главе с Некрасовым и местные власти, ответственные за нормирование. С каждой из этих задач были сопряжены непростые проблемы, а также серьезные риски. Сама по себе оценка объемов производства зерна была сложным делом в силу своей природы. До февральских событий Шингарев и Громан сетовали, что Особое совещание по продовольствию не располагает адекватной и точной статистикой. В самом ли деле снижение объемов производства было таким, как утверждали агенты по заготовкам, неспособные выполнить назначенные им задания? В какой мере учитывается тот хлеб, который крестьяне утаивали или сбывали спекулянтам? Шингарев и Громан этого не знали. Даже сегодня у нас