«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

Кругом равнин широкий роскид,

И, забираясь на постой,

Ветра чердак разносят в доски.

В поселок путь смела пурга

И слышно лишь по ночи мглистой,

Как табуном встают снега

Под ветра уркаганский высвист.

‹…›

Рванет под перезвон крюка

Рука, исколотая вьюгой,

На юге сшитого платка

Концы, затянутые туго.

Я вздохом отдышу одним

Заиндевелые ресницы

И расскажу глазам твоим

О том, что им должно присниться.

[Наровчатов: 54–55]

Сравним запомнившиеся Самойлову строки из его же пародии: «Был холод такой, что даже ром / Приходилось рубить топором» [ПЗ: 161]). «Северянку» (1938) Наровчатов вполне мог в тот вечер прочесть. Итожа свои первые впечатления, Самойлов пишет:

«За всем этим – самоуверенный напор, освеженность ритма, здоровье и сила.

Не было сомнения, что он хорош собой и талантлив» [ПЗ: 172, 173].

Наровчатов же еще и дальние странствия совершал, с парашютом прыгал, стрелял по-ворошиловски, ифлийский комсомол возглавлял, в 1940-м на финскую добровольцем пошел…

А вот как описывает Самойлов свою первую встречу со Слуцким в доме Ильи Лапшина весной 1939 года: «Слуцкий (приехавший в столицу из Харькова. – А. Н.) занимался тогда инвентаризацией московской молодой поэзии. Ему нужно было знать всех, чтобы определить, кто лучше, кто хуже. Он искал единомышленников, а если удастся – последователей». Далее, перечислив сразу ошеломляющие многочисленные дарования Слуцкого, Самойлов пишет:

«Он умел покорять и управлять. Он был человек невиданный.

Он действительно рассекал воздух.

Можно себе представить, с какой гордостью я шагал рядом с ним, обшагивая который раз клумбу в сквере бывшей Александровской площади, ныне площади Борьбы (близ нее находится дом, где жил Давид Кауфман, но важна здесь, несомненно, семантика топонима. – А. Н.), радуясь невероятному открытию и ликуя, что наконец-то, наконец-то открылся тот, кто может превосходно мыслить и решать за меня, неведомо как одаренный ранней мудростью, давать оценку стихам и вести меня за руку куда угодно».

«Вождистская» стать Слуцкого была во многом обусловлена его отнюдь не идиллическими детством и отрочеством; подробнее об этом см.: [Горелик, Елисеев: 10–43].

Приведем здесь весьма показательное стихотворение Слуцкого «18 лет», впервые опубликованное в журнале «Юность» (1965. № 2):

Было полтора чемодана.

Да, не два, а полтора

Шмутков, барахла, добра

И огромная жажда добра,

Леденящая, вроде Алдана.

И еще – словарный запас,

Тот, что я на всю жизнь запас.

Да, просторное, как Семиречье,

Крепкое, как его казачьё,

Громоносное просторечье,

Общее,

Ничье,

Но мое.

Было полтора костюма:

Пара брюк и два пиджака,

Но улыбка была – неприступна,

Но походка была – легка.

Было полторы баллады

Без особого склада и ладу.

Было мне восемнадцать лет,

И – в Москву бесплацкартный билет

Залегал в середине кармана,

И еще полтора чемодана

Шмутков, барахла, добра

И огромная жажда добра.

[Слуцкий: I, 401]

В «Памятных записках» читаем:

«Слуцкий сыграл главную роль в организации нашей компании, уже не внутриинститутской, а как бы всемосковской, ставшей чем-то вроде маленькой партии ‹…›

Слуцкий жаждал деятельности. Он был прирожденный лидер. Тогда и долго еще потом был честолюбив. Лидером по натуре был и Павел.

Кульчицкий жил Франсуа Вийоном между щедрыми стихами и нищенскими пирами. Наровчатов был упоен обретением знаний, своей красотой, силой и звучавшими в нем стихами. Львовский и я на лидерство не претендовали» [ПЗ: 197–199].

Здесь не обойтись без довольно печального отступления. Михаил Григорьевич Львовский (1919–1994) – автор множества песен, в том числе «Вот солдаты идут…», «На Тихорецкую состав отправится…», «Я не знаю, где встретиться…», драматург, автор сценариев ряда фильмов, в том числе «Я вас любил» (1967), «Точка, точка, запятая…» (1972), «В моей смерти прошу винить Клаву К.» (1979). В «Памятных записках» он несколько раз упоминается как полноправный член довоенного содружества, но из ее поэтического мифа Самойловым выведен. Если его прозаический очерк назван «Кульчицкий и пятеро», то в стихах читаем: «Жили пятеро поэтов / В предвоенную весну ‹…› И оплакивает пятый участь этих четверых» («Пятеро», 1973), «Жизнь сплетает свой сюжет, / Но, когда назад посмотришь, / Возникает свежий свет / Далеко – на девять поприщ. // По которым пятерых / Понесло июнем ранним. / И нетленный пятерик / Засветился их стараньем» (1981) [215, 302] (курсив наш).

Размышление о том, почему на финскую войну не пошли Кульчицкий, Коган и Слуцкий, Самойлов завершает сентенцией: «О себе и Львовском не говорю. Я поздно созрел для войны. А он не созрел никогда» [ПЗ: 205]. Львовский на фронте был, но именно там оборвалось его серьезное стихотворство: «Мне война задала такие вопросы, на которые я ответил, сломав в себе что-то такое, к чему лучше было бы не прикасаться. Вот как это произошло. Я читал солдатам отделения, которым командовал, стихи свои и своих товарищей – никакого впечатления. Просили: прочти Симонова. И я читал. Пели они Долматовского “Ты ждешь, Лизавета…”. На маршах и на привалах. Я тоже пел “Лизавету”. “Ну так из-за чего же был сыр-бор?” – спрашивала меня война. (Имеется в виду решительное неприятие кругом поэтов, в который входил Львовский, сочинений Симонова, Долматовского и других успешных стихотворцев конца 1930-х годов. – А. Н.) Я ответил тем, что написал несколько стихотворений, в которых ясно слышалась интонация “Василия Теркина” и очень слабо пробивалась моя. Эти стихи солдаты слушали. Их охотно печатала армейская газета “Советский патриот” и опубликовал московский “Крокодил”. Ни одной строки моих друзей война как будто не приняла. Когда я демобилизовался и встретился с Самойловым и Слуцким, выяснилось, что они почти не писали стихи на войне и вопросов, подобных тем, что я себе задавал, у них не было». Вопросы такого рода у Самойлова на войне возникали, но отвечал он на них иначе, с избранной стези не сходил. Можно предположить, что признания Львовского, сходные с приведенными выше, в послевоенных разговорах определили жесткость (и несправедливость) Самойлова. Львовский о его отношении к себе знал, а потому, не упоминая о высказанных или угадываемых укорах, включил в мемуарный очерк, написанный вскоре после смерти друга (1991), краткую историю своего отхода от поэзии. В конце мемуара автор пишет, что, слушая, как поют «Из детства» и «Выезд» (знаменательный выбор!), он не раз думал: «“И у меня ведь так”. Но это реакция слушателя, читателя, а не поэта.