Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

нацио­налистического направления. Те, конечно, строили тенденциозную схему русской истории, смягчавшую все темные стороны историче­ской государственности. Эта схема вошла в официальные учебники, презираемые, но поневоле затверженные и не встречавшие коррек­тива... Так укрепилось в умах не только либеральной, но отчасти и революционной интеллигенции наивное представление о том, что русское государство, в отличие от государств Запада, строилось не насилием, не завоеванием, а колонизацией».

Другими словами, оказалось, как и предположили мы во ввод­ной главе, что будущее страны действительно принадлежало тем, кто овладел её прошлым: новая, советско-московитская Россия впитала старые имперские схемы, можно сказать, с молоком матери.

Начиная с XIX века российским прошлым овладело выродившее­ся славянофильство с его неутихающей, как мы видели, ностальгией по сверхдержавности, с его имперским национализмом и средневе­ковым утопическим мифом. И во что же могло всё это вылиться в веке XX, если не в уродливого и, как выяснилось, неконкурентоспо­собного в современном мире монстра советской империи, вдохнов­лявшегося всё тем же сверхдержавным соблазном, который так под­робно и ярко описали еще за десятилетия до возникновения СССР Тютчев, Данилевский или Шарапов? Неважно, что руководилась советская империя другим утопическим мифом. Важно, что по-преж­нему мифом. И по-прежнему утопическим.

Были, конечно, и другие причины деградации патриотизма в России. Например, ни Австрийская, ни Турецкая империи не были отравлены древней и соблазнительной идеей избранничества среди наций, мессианским представлением о себе как о «Новом Израиле». Наконец, — и это на мой взгляд главное — ни одна из них не породила ничего подобного славянофильству. В результате и не возникла в них мощная ретроспективная утопия, как бы собравшая в одно целое, сфокусировавшая и мессианский синдром избранничества, и сред­невековую имперскую ментальность, и связанную с наполеоновским комплексом неутихающую ненависть к каждой из сменявших, начи­ная с 1850-х Россию на опасной должности сверхдержав — сначала к Франции, потом к Германии, потом к Англии. В наши дни, разуме­ется, к Америке.

Просто не образовалась у других континентальных империй «идея-гегемон», способная не только вдохновить националистиче­ских историков, о которых писал Федотов, но и вызывать массовые пароксизмы патриотических истерий. Не было, короче говоря, могу­щественного мифа, изначально предрасположенного, как объяснил нам Соловьев, к вырождению в бешеный национализм, в оправда­ние завоевательных войн и в Черную сотню.

Но опаснее всего в этой средневековой утопии была ее способ­ность воспроизводить себя, подобно Протею, в самых неожиданных формах — не только в черносотенстве и даже не только в евразий­стве, но и в самом большевизме (в «революционной интеллиген­ции», по словам Федотова). Странным образом жила она — и более того, чувствовала себя дома — и в безбожном, поправшем все её свя­тыни антиподе. В конце концов большевики с их коллективистской догмой, с их пролетарским мессианством, с их презрением к право­вому государству и сверхдержавной «третьеримской» менталь­ностью оказались плотью от плоти той же средневековой утопии, что и породившее их славянофильство.

Вот это, собственно, и следовало в порядке «политического вос­питания» разъяснить российской интеллигенции её веховским — или хотя бы уже после Катастрофы — сменовеховским критикам. К сожа­лению, оставаясь «национально-ориентированными» интеллигента­ми, критики ни о чем таком и не подозревали. Вместо этого продол­жали они настаивать на своем славянофильстве, противопоставляя его другим, славянофильским же, впрочем, порождениям — больше­визму и черносотенству. Но о большевизме мы еще поговорим. Пока что о черносотенстве.

Черносотенный соблазн

О нем понял все один Федотов, да и то когда было уже слишком поздно. Вот что писал он в конце 1930-х: «Национальная мысль стала монополией правых партий, поддерживаемых прави­тельством. Но что сделали с ней наследники славянофилов?.. Читая Блока, мы чувствуем, что России грозит не просто революция, а революция черносотенная. Здесь, на пороге катастрофы, стоит вгля­деться в эту последнюю антилиберальную реакцию Москвы, кото­рая сама себя назвала по-московски Черной Сотней. В свое время недооценивали это политическое образование из-за варварства и дикости ее идеологии и политических средств. В нем собрано было самое дикое и некультурное в старой России, но ведь с ним было связано большинство епископата. Его благословил Иоанн Крон­штадтский. И царь Николай II доверял ему больше, чем своим мини­страм. Наконец, есть основания полагать, что его идеи победили в ходе русской революции и что, пожалуй, оно переживет нас всех».

Могут сказать, что заключение Федотова, пожалуй, излишне пес­симистично. Ведь всё-таки нашла в себе в конце концов силы Россия, пусть лишь десятилетия спустя после его смерти, не только разрушить коммунистическую диктатуру, но и сбросить иго империи, отвергнув при этом с презрением новый черносотенный соблазн, который внушали ей словно возродившиеся из праха бешеные националисты, подобные Владимиру Жириновскому или Игорю Шафаревичу. Все это правда. Но правда и то, что действительно пережил черносотенный соблазн и Катастрофу семнадцатого года, и советскую власть, и крушение империи. Одному Богу известно, что еще способен он пережить.

Замечательным подтверждением его долгожительства служит хотя бы та же опубликованная двумя изданиями уже в постсовет­ской России апология Черной сотни, о которой мы уже говорили. «Федотов, — писал Кожинов, — несмотря на свои гимны «великой России», постоянно вонзал жало в действительную, реальную Великую Россию с ее могущественной государственностью». Это о сталинской диктатуре, которую Кожинов трижды на протяжении семи строк называет именно так: «реальной Великой Россией». Беспощадная критика сталинизма с несомненностью свидетель­ствует, по мнению автора, что «сознательно или бессознательно Федотов выполняет заказ тех мировых сил, для которых реальная Великая Росси всегда являлась нестерпимым соперником».

Не спрашивайте, о каких таких «мировых силах» речь. Конечно же, об очередной стране, взвалившей на себя, к собственному несчастью, бремя сверхдержавности, за которое ей еще долго при­дётся расплачиваться, как расплачивались в своё время Франция, Германия или Англия. И как до сих пор расплачивается Россия.

Мы уже знаем, как опустошительна эта ненависть к «мировым силам», ставшим поперёк дороги российской сверхдержавности. Мы слышали её гром еще в 1860-е от Николая Данилевского (в ту пору, впро­чем, относилась она к Франции). В страстных тирадах Сергея Шарапова в 1900-е направлена была она уже против Германии. В 1920-е по всем заводам и фабрикам СССР прокатилась организованная волна ненави­сти к Англии (тогда это называлось «нашим ответом Чемберлену»). Ясное дело, против кого должна быть направлена она в наши дни.

Мы уже цитировали по этому поводу Александра Проханова. Его, как мы видели, ненависть эта буквально сжигает (как сожгла она Кожинова). Ни один американец не избежал его праведного гнева. Надеюсь, читатель простит мне, если я, пусть в сокращении, напом­ню здесь его диатрибу: «Америка отвратительна... Её солдаты — трусы... Её политики — развратники и хулиганы... Её