Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

— У тебя был мотив, Александра, — Мышкин говорил сухо, по-деловому, отрезая эмоции скальпелем профессионализма. — Ты отгадала диагноз. Единственная из всей команды распознала отравление, определила вещество, назначила антидот. Героиня. А теперь представь, как это выглядит со стороны: ты сама создала проблему — сама решила. Закрепилась в штате, выделилась перед шефом, доказала свою незаменимость.

Зиновьева смотрела на него расширенными глазами.

— Вы… вы серьёзно? — прошептала она. — Вы думаете, я отравила пациентку, чтобы потом её спасти?

— Синдром Мюнхгаузена по доверенности, — кивнул Мышкин. — Это не я придумал, это медицинский термин. Врачи, которые создают или усугубляют болезнь пациента, чтобы выступить спасителем. Редкость, но бывает.

Я стоял, прислонившись к стене, и думал.

Мышкин формально был прав. Мотив есть, я его отметил сразу же. Отпечатки есть. Логическая цепочка выстраивается. Синдром Мюнхгаузена по доверенности — реальная вещь, я сталкивался с такими случаями в прошлой жизни. Медсестра в Саратове, которая добавляла калий в капельницы пожилым пациентам, а потом героически их реанимировала. Врач в Екатеринбурге, который вводил детям аллерген, чтобы диагностировать анафилаксию.

Но Зиновьева?

Нет. Не складывается.

— Корнелий Фомич, — я оторвался от стены. — Включи голову.

Мышкин поднял на меня усталый взгляд.

— Она включена.

— Плохо включена, — я подошёл к столу и взял пакет с флаконом. — Смотри сюда. В огромном Диагностическом центре, где этот флакон прошёл через пять пар рук — склад, кладовщица, медсестра, процедурная, наконец, сама Зиновьева — на нём только её отпечатки? Только её, Корнелий. Ни одного чужого следа. Ни смазанного, ни частичного. Даже кладовщица, которая снимала его с полки, не оставила отпечатков. Тебе не кажется это странным?

Мышкин молчал.

— Это не улика, — продолжил я. — Это подстава. Кто-то тщательно протёр этот флакон, убрал все следы, а потом аккуратно нанёс её отпечатки. Или просто протёр всё, кроме того места, где она держала его, когда брала со склада. Элементарная манипуляция. Не нужно быть гением, чтобы это провернуть.

— Двуногий дело говорит! — Фырк энергично закивал. — Наконец-то кто-то тут включил мозги! Я уж думал, придётся самому вести расследование! А что, я бы справился! Фырк-детектив! Звучит солидно! Фырк-детектив и дело об отравленной скрипачке! Бестселлер! Экранизация! Номинация на «Золотого грифона»!

Мышкин потёр переносицу. Долго, с нажимом, как будто пытался выдавить из себя усталость.

— Блин, Разумовский, — сказал он наконец. — Кто из нас следователь Гильдии, а?

— Ты.

— Вот именно. И я сам должен был это увидеть. Чёрт… Я спал четыре часа за двое суток. Глаз замылился.

Он замолчал, глядя на флакон. Потом выпрямился, и я увидел, как в его глазах снова зажёгся профессиональный огонёк. Усталый, но упрямый.

— Но это странность, Илья. Не алиби. Странность не освобождает её от подозрений. Мотив есть, отпечатки есть. Я обязан её задержать. По процедуре.

Зиновьева тихо всхлипнула.

Я подошёл к Зиновьевой. Встал напротив, положил руки на стол, нависая над ней. Не для запугивания, а скорее для контакта. Мне нужно было видеть её глаза. Вблизи и без помех.

— Смотри на меня, — сказал я. — В глаза.

Она подняла заплаканное лицо. Тушь размазана, нос красный, губы дрожат. Но взгляд — взгляд она не отвела. Посмотрела прямо, не моргая. Как человек, которому нечего скрывать.

Или как человек, который очень хорошо умеет притворяться. Но это мы сейчас проверим.

— Ты это сделала?

Голос у неё дрогнул, но ответ прозвучал твёрдо:

— Нет. Илья Григорьевич, клянусь всем, что у меня есть… не я. Я не отравительница. Я лекарь.

Я активировал Сонар.

Не в полную мощность — мне не нужно было сканировать её органы или искать патологии. Мне нужно было другое. Тончайшая настройка: пульс, микрореакции зрачков, уровень кортизола, потоотделение, микромимика. Всё то, что в прошлой жизни называлось полиграфом, а в этой интуицией опытного целителя.

Пульс — сто двадцать. Высокий, но ровный. Страх, не ложь. При лжи пульс скачет характерными рваными импульсами, при страхе — просто частит.

Зрачки расширены, но реагируют на свет симметрично. Нет тех микроколебаний, которые появляются, когда человек конструирует ложь на ходу.

Кортизол зашкаливает. Но опять же от страха, не от чувства вины. Разные гормональные профили, разные паттерны выброса.

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому детектору. — Аура?

Фырк уже сидел на столе, уткнувшись носом чуть ли не в лицо Зиновьевой. Та, разумеется, его не видела.

— Чисто, двуногий, — ответил он. — Ну, то есть, она вся перепугана до ботинок и, кажется, намочила штаны, но аура трясётся, как желе в землетрясение. И гнили нет. Той мерзкой гнильцы, которая появляется, когда двуногий врёт, зная, что врёт. Нету его. Ни капельки. Она чиста, как слеза младенца. Ну, или как младенец слезы. В общем, не она это, двуногий. Голову даю на отсечение. Хотя нет, голову не дам, она мне самому нужна. Хвост дам.

Этого было достаточно.

Я выпрямился, повернулся к Мышкину. Говорил громко, чтобы Зиновьева слышала каждое слово.

— Я верю своим людям. Она в моей команде, а это значит, я должен ей доверять. Это не она.

Мышкин смотрел на меня, прищурившись.

— Илья, «верю» — это не юридический аргумент.

— А «отпечатки на протёртом флаконе» — не доказательство. Мы оба это знаем.

— Мне нужны факты, а не вера.

— Факт первый — флакон протёрт. Факт второй — она опознала яд и спасла пациентку. Если бы она хотела убить Ингу зачем ставить диагноз? Факт третий я проверил её, и она не лжёт.

— «Проверил» — это как? На глазок?

— Именно, — ответил я. — Который, между прочим, ещё ни разу не ошибался. И ты это знаешь, Корнелий. Ты видел мои заключения. Ты знаешь цену моей диагностике.

Мышкин молчал. Потёр подбородок. Посмотрел на Зиновьеву — та сидела, замерев, боясь дышать. Потом снова на меня.

— Корнелий, — я понизил голос. — Я прошу тебя. Доверься мне. Копай дальше, ищи настоящего отравителя, но не ломай ей жизнь. Если я ошибусь — я возьму ответственность на себя. Всю. Полностью.

Пауза. Долгая, тягучая. Битва взглядов. Два упрямых мужика, каждый из которых привык, что последнее слово остаётся за ним.

Мышкин моргнул первым.

— Чёрт с тобой, Разумовский, — он