Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

в ней, оставила нищего Ходасевича и перебралась к купчику Макееву, казначею парижской группы эсеров, проворовавшемуся и не преданному суду только по заступничеству Керенского. А перебравшись, купила себе деревеньку и зажила себе помаленьку. И не помаленьку, а припеваючи. Дом, земля, сад, птицеводство, коровы, свиньи. Называется “мой монастырь”. Теперь, на пятом десятке лет, у монахини открылись глаза. Пишет и рассылает друзьям какие-то прокламации о том, что “искусство для искусства – преступно”, что “поэт обязан быть гражданином”, что “мир услышал новое слово” и “слово” это произнес Адольф Гитлер».

Написано пристрастно, с явным пренебрежением к некоторым фактам? Без сомнения. Но при этом достаточно точно «пойманы» черты характера Берберовой. Она обладала уверенностью, что удача на стороне того, кто активно предлагает себя миру, не боится играть с некозырными картами. «Оправдательная» переписка прекрасно демонстрирует весь названный психологический набор. В словах Берберовой пренебрежение к тем, кто не может организовать кампанию по спасению себя, заставить кого-то свидетельствовать в свою пользу, умолчать об известном немногим. При этом зачастую она демонстрирует странное прямодушие, которое Зайцев мягко называет «горячностью характера». Менее расположенные к Берберовой лица без обиняков определяли это качество как глупость:

«Возвращаясь к Н. В. М[акееву], скажу, что до 1942 г. он почти безвыездно жил у себя в деревне, а с 1942 г. работает при Лувре, от Лувра же ездил в январе 1945 г. в Женеву. Здесь несколько торговцев картинами арестовано, многие оштрафованы за торговлю с немцами. Н. В. М[акеев] по-прежнему продолжает работать с Лувром. Да, у нас в квартире шесть комнат – если уж дело дошло до этого! Но это не больше, чем было у Вас в Вашей парижской квартире, где Вы в четырех комнатах жили вдвоем: мы в шести живем втроем, из которых две отданы под контору.

Вы пишете, что так как мы очень богаты, то нам решено не посылать посылок. Я не прошу посылок. Друзья, которым Вы и Ваш комитет посылаете, делятся со мной. Я не так самолюбива, чтобы отказываться от чая и шоколада, которых здесь нет».

Чем закончились эта борьба за «чаепитие с шоколадом»? Ничем. Берберовой не поверили. Из письма Марка Вишняка Алданову от 21 ноября 1945 года:

«Письма Бунина и Адамовича, которыми Б[ерберова] заручилась, стоят, конечно, немногого. Но проверить данные, которыми мы располагали о Б[ерберовой], – если и у Вас нет ничего другого, как у меня, – мне кажется, показуется. Если Вы не послали копии ее письма Полонскому, пошлите, не откладывая. Постарайтесь получить контр-реплики на реплики Б[ерберов]ой и со стороны людей не в драке, показания которых могли бы быть внутренне убедительными».

25 ноября Алданов отвечает Вишняку:

«Вы, Марк Вениаминович, находите письмо Б[ереберо]вой] “очень умно составленным”! Я прямо противоположного мнения (и очень удивлен: считал, что она поведет себя умнее. Не говорю уже о признаваемой Вами редкой глупости мотивировки ее ориентации и о противоречиях, – три месяца, год, два года, – не говорю и о ссылке на авторитет “друга Блока”, – писавшего у Гестапули (так в Париже называют Деспотули). Но, конечно, она уж должна была для самозащиты отрицать все: “отроду не была за «кооперацию», все гнусная клевета!” Вместо этого она, как Вы оба совершенно правильно пишете, “созналась” (так это поняли и некоторые другие из читавших копию ее письма, с кем я говорила на днях при встрече у Марьи Самойловны [Цетлиной]), – созналась в том, что держалась немецкой ориентации (после чего шли ценные мысли о “шкурниках”, “эписье” и “бифштексах”!!!). Ведь Александр Федорович [Керенский] здесь говорил, что она отроду за немцев не была. Я в мыслях не имею писать ему об этом, но что он мог бы сказать теперь».

Следующие строки в письме фактически ставят точку в общественном расследовании, освобождая Берберову от ответственности:

«Вы оба, как мне показалось, думаете, что я должен после получения этого письма что-то сделать. Я ничего делать не собираюсь».

Братская могила оказалась полностью укомплектованной русскими эмигрантами-коллаборантами. Их список – имена «реальных грешников», таких как Иван Шмелев, Илья Сургучев, Андрей Ренников, и тех, кто был назначен «нести ответственность» согласно коллективному решению. Иванов с женой попали по умолчанию в число вторых. Никто слишком не возражал против этого. Насколько остракизм и полуобъявленные санкции оказались действенными и болезненными для Иванова и Одоевцевой? С одной стороны, их, безусловно, отрезали от некоторых возможностей. Например, в 1952 году в США состоялся денежный сбор для Тэффи. Писательница получила 650 долларов – недурную сумму по тем временам. За два года до того профессор Леонид Страховский отчитался в «Новом русском слове» о результатах подобной акции в пользу Георгия Иванова. Удалось собрать двадцать пять долларов и тридцать центов. Та же Надежда Александровна чувствовала свое превосходство над Ивановым и его женой. 21 мая 1948 года она в письме к Буниным расхваливала своего крестника в литературе – химика Бориса Пантелеймонова. Уже в зрелые годы после окончания Второй мировой войны он пытался найти свою дорогу в прозе. Тэффи активно рекламировала начинающего автора:

«Он Вас обожает, и все в Вас божественно прекрасно. Даже то, что Вы навязали ему билет на вечер Иванова, умиляет его.

– Какая доброта! Никто не знает его сердца! Так деликатно велел мне купить билет на вечер этого прохвоста!»

Поражает категоричность и легкость суждения человека, заявившего о себе в литературе только в 1946 году. Скорее всего, Пантелеймонов озвучивает общее мнение, сложившееся в «литературных кругах». Борис Зайцев – председатель Союза русских писателей и журналистов в Париже и одновременно пламенный заступник Берберовой, в начале все того же 1948 года письменно потребовал от Иванова опровержения в отношении «возводимых на него обвинений в дни оккупации».

По-своему мило к числу отверженных и гонимых приписал себя и Александр Павлович Буров. Из письма Сергею Маковскому от 18 октября 1955 года:

«Читали Вы книгу Адамовича “Одиночество и свобода”? Куда делась литературная совесть этого моего большого приятеля тридцатилетней давности?! Писать о… фельетонистке Тэффи, приписывать ей гоголевские слезы через смех (??) и ни единой строкой о нас!?! Ни о Вас, ни слова о Крымове, ни звука о Г. Иванове, ничего об А. П. Б., – куда же еще переть?! Хотя немало рецензий (и лестных) писал о моих книгах, но – нас в книгу не включил».

Пусть и с вывертом, с неизбежным гомерическим самолюбованием, но Буров признает Иванова равным себе. Учитывая весьма непростые отношения в прошлом – признание достойное. Иванов еще в 1951 написал предисловие к очередной книге Александра Павловича «Русь бессмертная. Повести и рассказы»:

«Я пишу, к сожалению, всего лишь короткую заметку. Творчество Бурова тема сложная и