Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Мальте проходили только снаружи, вдоль ограды, как будто Рильке хотел избежать включения сада, о котором он с такой свежестью и нежностью упоминал в письмах, в печальные переживания своего героя. Этот сад нигде не описан, лишь изредка упоминается.

С каким тонким юмором он рассказывал мне о той или иной встрече, произошедшей у него там: о маленьком оленёнке, например, который читал «Анналы» и развлекался на лужайке, или о старушке, которая сидела на скамейке и ела бриошь, засунув обе руки в сумку; и еще о других случаях.

Леон Доде[32] однажды провел различие между «Люксембургом» студентов, главным пристанищем влюбленных, и «Люксембургом», предназначенным для членов семей, где он и его друзья чувствовали себя «буржуа». В глазах Рильке этого различия, несомненно, не существовало. Для него «Люксембург» был целым, живым, неделимым миром, который постоянно обновлялся с его скамейками, цветами и человечеством. Тем не менее, он признавался в любви к некоторым укромным уголкам, таким как розарий и отдельные ниши вдоль балюстрад, из которых, прислонившись к кустам олеандра, можно было наблюдать за центром сада в тихом, немного гордом соседстве с Маргаритой Прованской, Анной Австрийской и Валентиной Миланской.

Именно эта возможность полного уединения среди толпы в окружении невероятно окультуренного пространства, которое всегда остается открытым небу, очаровала Рильке в Люксембургском саду. Однажды он рассказал мне об одной встрече, которая до сих пор его восхищает:

Маленькая старушка сидела на скамейке в одной из самых оживленных частей сада. Рядом с ней, и вокруг нее было людно. Дети гоняли обручи, студенты смеялись и болтали, женщины о чем-то судачили. А маленькая старушка поставила перед собой небольшой чемоданчик, набитый фотографиями, безделушками и сувенирами. Дети бегали по кругу, мячи подпрыгивали на песке, от ветра хлопали паруса лодок на глади пруда. Но она смотрела только на свой маленький чемоданчик, из которого один за другим доставала фотографии своего первого причастия, красочные открытки, ключи, украшения, старые фотографии, обрывки лент, которые она рассматривала и нежно гладила.

«Она была там, – сказал Рильке, – как будто одна во всем мире, со своими мыслями и воспоминаниями». Когда он в очередной раз проходил мимо, она все еще была там и, казалось, была занята какой-то работой, которая полностью ее поглотила. На следующий день Рильке пришел к той же скамейке в надежде увидеть ее снова. Но на месте маленькой старушки он обнаружил лишь толстую, сонную няню, держащую на руках ребенка. Рильке быстро убежал, так как не мог отделаться от мысли, что эта женщина – круглая, как башня, – с широко раскинувшимся платьем и огромным весом раздавила бы все те нежные вещи, которые, насколько он видел, старушка с любовью раскладывала на скамейке.

Направлялся к принцессе – попал в балаган

Рильке иногда опаздывал и жаловался, что за ним следили всю дорогу до отеля. Светские дамы и прекрасные поклонницы, желавшие, чтобы он присутствовал на их приемах, звонили ему по телефону с самого утра. Поскольку в номере Рильке телефона не было, ему приходилось идти по холодному коридору до ближайшей телефонной стойки. Затем начиналась комедия, которую он рассказывал и разыгрывал для нас с комическим безрассудством:

На одном конце линии, в уютном будуаре или, возможно, в спальне, у самой кровати стоял аппарат, и некая элегантная дама, небрежно раскинувшись, говорила, говорила беспрестанно. В этот приятный час, в полумраке тщательно запертой комнаты, всегда найдётся тысяча вещей, о которых необходимо сообщить без малейшего промедления через удивительно послушный чудо- аппарат. Какие ужасные трагедии могут произойти, если все это не сделать немедленно?… Злая ирония заключается в том, что по своей природе подобные вещи никогда не преподносятся в лаконичной и доступной форме. Они выплескиваются исключительно бурными потоками, волна за волной. В десятый раз доходит до того, что хочется бросить трубку, и в десятый раз в голову лезет новая, соблазнительная мысль, требующая очередную порцию слов: восклицаний, завуалированных колких замечаний, великодушных фраз, обещаний, комплиментов или мягких упреков…

А между тем на другом конце провода стоит бедняга, которого против его воли вытащили из комнаты, и теперь ему приходится терпеть этот потоп в продуваемом сквозняками коридоре. Хлопает дверь, падает метла, поднимается облако пыли. Рильке замер и прокашлялся: «Конечно, дорогая принцесса, но…» Напрасно он пытался закрыть шлюзы чересчур щедрой дружбы. Нежно склонив голову, погрузив руки в вырез очаровательного пеньюара, принцесса говорила, говорила и говорила… Это был тот самый божественный жар, тот самый красноречивый пыл, который – по свидетельству княгини Турн-унд-Таксис – вынудил Рильке бежать от неутомимой графини де Ноайль, как от опасного существа[33]. Ему приходилось отвечать на вопросы, давая тем самым повод для очередных откровений, которые он также был вынужден выслушивать. Мимо прошла горничная, которая несла ему завтрак на подносе. Начищенные до блеска туфли внезапно растворились в темноте, словно унесённые «бестелесной» рукой. Рильке наконец удалось закончить разговор. В своей комнате он обнаружил, что его завтрак остыл, а страницы незаконченного письма сквозняком занесло под стол…

Характер отношений Рильке с той частью Парижа, которую мы назвали, используя выражение Пруста, «по дороге к принцессе» (Du côté de chez la princesse)[34], проясняется, как мне кажется, из воспоминаний мисс Натали Клиффорд-Барни [Nathalie Clifford-Barney], которые она воспроизвела в своих «Aventures de l’Esprit»[35] [«Приключениях духа»]. В порыве симпатии Рильке поначалу сам обратился к «амазонке», столь дорогой его другу Полю Валери. Но мисс Барни не удосужилась прочитать «Записки», которые Рильке прислал ей с очень уважительным посвящением. Позже она тщетно приглашала его на модные светские вечеринки, которых он, по его собственному признанию, боялся оттого, что не сможет выдержать «встречи столь разных умов и дымку их атмосферы». Рильке избегал отдаваться на волю случайностей этой «неопределенной, бессмысленной толпы», которая грозила стать «символом его парижского пребывания». Возможность, о которой так долго мечтал поэт, провести «тихий, задумчивый вечер в очень узком кругу», не представилась. «Приключение» было упущено. Лишь много времени спустя мисс Барни прочтет книгу Рильке и с запоздалой благодарностью примет его приношение: «Как получилось, что мы, – Рильке и я, – оказались такими осторожными, такими рассеянными и такими неловкими?»

Другие свидетельства подтверждают, что некоторые знакомства Рильке досаждали ему или вызывали непонимание, с которым он сталкивался в определенных кругах. Жак Бенуа-Мешен, впервые встретивший его в Парижском Салоне, признаётся: «С первого взгляда на него его вид произвёл на меня бесконечно страдальческое впечатление. Все, казалось, причиняло ему боль: слишком оживленный блеск люстр, слишком бурный шум разговоров. Когда я прервал его тишину, мне показалось, что я причиняю ему вред, что я совершаю по отношению к нему излишнюю жестокость. Я чувствовал, что он страдает от каждого моего слова, как те растения, чья чудесная чувствительность заставляет их листья разворачиваться или сжиматься в ответ на самые незаметные колебания света и тени»[36]. Даже в тех случаях, когда менее разношерстный круг мог бы обеспечить ему более доверительный обмен идеями, Рильке не всегда находил нужного ему слушателя. Раймонд Шваб, видевший у одного парижского писателя, как поэт «разговаривал сам с собой, глядя вдаль, склонив голову к плечу, с какой-то согбенностью во всей своей фигуре, в шее, во всех суставах, даже в поникших усах», описывает эффект от слов Рильке следующим образом: «Сначала в гостиной около него образовался кружок, но мало-помалу люди, которым скоро надоела его словоохотливость, тихо разошлись; Рильке продолжал говорить сам с собой, не обращая внимания на эффект от своих слов, и старался объяснить тот автоматизм, с которым его видение всякий раз выражалось в совершенно неконтролируемых словах, как только он переходил от прозы к стихам – двум способам сочинительства, которые он считал принципиально различными; я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то подчеркивал это несходство