Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

Здесь мы сталкиваемся с феноменом многоярусной идентичности: талант – не в одном действии, а в способности играть множество ролей искренне и сильно.

Гёте для большинства – великий поэт, философ, автор «Фауста». Но сам он… гораздо больше гордился своим научным вкладом. Его опыты в области оптики, ботаники, анатомии занимали огромное место в жизни. Он был признан ученым среди ученых, переписывался с натуралистами, создавал собственные теории, писал научные труды. По свидетельствам современников, он раздражался, когда его вспоминали только как писателя. Он считал это упрощением, почти оскорблением.

Гении умеют не только творить, но и осознавать собственное разнообразие – и яростно его охранять. Они боятся быть «обозначенными» – потому что знают, сколько еще в них не стало явным.

Булгаков никогда не называл себя великим. Он шел другим маршрутом: тесная ирония, расщепленная идентичность, самоотстранение.

«Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого мне придётся инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Брокгауза-Ефрона?»

Булгаков жил с ощущением внутренней неоформленности. Не он носил роли – а роли носили его. Он говорил о себе голосами персонажей, пачкал свои дневники сомнениями, сочинял судьбу. Строил вокруг себя миф – миф раздавленного, преследуемого, мистического наблюдателя, который ничего не требует, однако все предвидит.

Шатобриан гораздо более дорожил мелкими стихотворениями, нежели превосходной прозой.

Странности Виктора Гюго еще замечательнее. Он считал себя первым каллиграфом в мире.

Руссо хвастал более своим музыкальным талантом, нежели сочинениями.

Бомарше и слышать не хотел, что оперы его плохи, между тем как комедии удивительны. Также драматург сделал крохотные часы в подарок королю, его фаворитке и принцессам. Последних же обучал игре на арфе. Еще проворачивал колоссальные коммерческие сделки, издавал книги, выполнял дипломатические поручения, поставлял оружие американским повстанцам.

Владимир Набоков известен не только как выдающийся писатель, писавший свободно на английском и русском языках, – он был еще и прекрасным энтомологом, специализирующимся на изучение бабочек. Он публиковал многочисленные научные статьи, его коллекции бабочек хранятся в музеях США.

Гениальный русский поэт Александр Блок увлекался оккультизмом и спиритизмом, участвовал в мистических сеансах.

Неистовый Сальвадор Дали разводил муравьев и любил выступать на телевидении с домашним броненосцем.

Художник Альбрехт Дюрер отдал дань страстному увлечению занимался математикой и геометрией, особенно пропорциями человеческого тела. Его трактаты считаются классическими.

Альберт Эйнштейн играл на скрипке, называя музыку «утешением от жизни». Он любил Моцарта и играл довольно серьезно.

Исаак Ньютон, помимо физики, занимался алхимией и мистикой и потратил много лет на поиски философского камня.

Рок-певец Дэвид Боуи обожал шахматы и даже играл с Каспаровым; и, помимо прочего, интересовался каббалой и эзотерикой.

Николас Кейдж коллекционировал черепа динозавров и комиксы. Один из его экземпляров стоил более миллиона долларов.

Легендарный боксер Майк Тайсон с самого детства разводит голубей.

Комментарий психолога. Зачем великие выходят за рамки собственной роли – и почему страдают, если их «понимают неправильно»?

Гений – это, как правило, человек, редко определяющий себя одной ролью. А если и определяет, то делает все, чтобы выйти за ее пределы. Именно в этом внутреннем противоречии и кроется скрытая драма. Даже психодрама. С одной стороны, у него активирована потребность в признании и отражении. С другой – страх быть уложенным в прокрустово ложе одной роли. Тайная обида гения: ему аплодируют, но не в том месте; его признают, но не за главное; его любят – но он подозревает, что «это неправильно».

Великие умы всегда жили «на изломе» между необходимостью быть принятым и болезненной невозможностью принадлежать. Их внутренние параметры – шире социального языка. Когда Ницше писал: «Я не человек – я динамит» — он не преувеличивал. Он вовсе не отказывался быть человеком, он отказывался быть понятным по-человечески. Объяснимо – значит обесценено. Утрата сложности для гения равна утрате сущности.

В этой внутренней схеме часто присутствует то, что можно было бы назвать навязчивой обидчивостью. Это разновидность боли, возникающей от несоответствия – между тем, кем я себя ощущаю, и тем, как меня видят. Это не высокомерие. Это формула защитной самоидентификации: гений существует тотально, не выдерживает быть «просто» художником, музыкантом или ученым.

Подлинный гений входит в конфликт даже с собственной славой. Он хочет быть сложнее, чем о нем говорят. Он боится замереть в одной точке. И иногда намеренно разрушает собственный образ – чтобы спокойно продолжать расти. Вивальди писал, что в музыке ищет «Через музыку мы находим божественное в обыденном». Моцарт в каждом письме разрывался между гениальностью и сомнением:

«Люди ошибаются, думая, что мое искусство дается мне легко… Уверяю вас, дорогой друг, никто не тратил столько времени и мыслей на сочинения, как я».

Тесла в свою очередь не уставал говорить, что его изобретения – не заслуга логики, а продукция интуитивного, почти медиумического озарения.

Общая черта всех этих личностей – они не выносят ограничений. В профессии, в языке, в идентичности. Им тесно в «одном лице». Поэтому они рождают образы, чаще всего больше самих себя – и становятся одновременно частью мифа и его жертвой.

Психологически это можно охарактеризовать как хроническую несовместимость с однозначностью. Такому человеку недостаточно быть «понятым» – он хочет, чтобы его прочувствовали во всей его внутренней полифонии. Он требует от мира эмпатии, но не упрощения. А мир, к сожалению, очень любит упрощать.

Все это делает нарративы великих людей – их автобиографии, дневники, письма, легенды – почти клинически интересными и поэтически разрушительными. Мы читаем их, как свидетельство борьбы не просто с реальностью, а с невозможностью быть в реальности полностью. Чем больше лицо – тем хуже оно умещается в маску.

В этом и заключается конечный парадокс: гений хочет быть увиден, но не хочет быть пойман в рамку взгляда. Он тянется к зеркалу, однако в последний момент разбивает его, чтобы, быть может, остаться неразгаданным до самого конца.

Где кончаются странности и начинается суть?

Гений, чтобы остаться собой, вынужден быть странным. Иногда – до крайности. Иногда – до абсурда. Но часто именно в этом и заключается его личная норма. Гений не соглашается с принятыми удобствами, вычеркивает из мира то, что мешает его принципам, будь то устоявшаяся нравственность или мелкие бытовые привычки. Поэтому неудивительно, что тот, кто ломал устои ради великого, не стеснялся бороться и с кажущимися незначительными вещами.

Так, Владимир Ильич Ленин всю жизнь воевал не только с буржуазией, но и с курильщиками. Эта едва заметная привычка –