Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Праздничное возвращение

Из рассказа «Братья и сёстры»

В сентябре многие люди возвращаются в город после летнего отдыха, проведённого в лесной глубинке или на море. Они уже вполне отвыкают от города и его аллей, а потому, не успев опомниться, нередко держат шляпу в руке, словно продолжают свою прогулку по заброшенной тропинке и даже громко поют себе что-то под нос. Это значит, что их воспоминания [о природе] ещё не уснули. А когда они встречают друг друга, то становятся словоохотливыми и общительными. Они чувствуют, как нечто подобное очарованию последних подслушанных дней оживает в их рассказах, и уютно растекается по знойным улицам и площадям. И, возможно, они говорят друг другу напоследок: «Вы очень хорошо выглядите». Или: «Как вы изменились». И на мгновение улыбаются друг другу, смущённые и благодарные.

Луиза тоже вернулась. Она отсутствовала с ранней весны – ведь где-то там есть жаркая и таинственная земля. Там сияющие цветы смотрятся в черные пруды, над которыми шелестят птицы и облака. Белые тропинки вьются между стволами высоких и темных деревьев и находят в лесу тихо журчащую жизнь. Возникают фигуры в непонятных одеждах, и это могут быть люди с печальными лицами или с холодной улыбкой на губах. Поначалу вам кажется, будто вы слышите, как они говорят, только вот вам никак не удается отыскать снова то место или припомнить их слова.

Но они вас целуют, и вы узнаете в них друзей, которых любили и о которых совсем позабыли. И вам хочется поцеловать их снова, раскаиваясь. Но перед вашим поцелуем их черты вдруг становятся отчуждёнными, и они отступают в необъятно вздымающийся лес, или нападают на вас с жестокими, истекающими кровью словами и требуют, чтобы вы отдали им взамен свое сердце. Это страна юности: дети и юноши, девы и молодые матери с развевающимся счастьем танцуют и нащупывают путь в сияющей местности, их щеки пылают от незнакомой радости. Но они не видят друг друга, потому что в их глазах уже нет места ни для чего, кроме изумления. Когда они слышат, как другие паломники плачут или смеются, они внимают и верят, что это птицы, верхушки деревьев или дуновенья ветров. У всех них одна цель – огненная вершина посреди земли. И оттуда некоторые никогда не смогут найти путь назад.

Но Луиза медленно и с улыбкой вернулась через сады выздоровления из страны, называемой лихорадкой. Она с трудом узнавала себя и свою мать, которая, плача, целовала ей руки, и гостиную, украшенную золотым сентябрьским светом. Это было праздничное возвращение.

* * *

Раскинув руки…

Из рассказа «Братья и сёстры»

В феврале того года зима долго сопротивлялась; только в марте наступил праздник – День святого Иосифа, – от которого весь мир сошел с ума. Снег еще лежал на холмах и железнодорожных насыпях, забытый и презираемый, а на вздохнувшие луга уже пришла зелень, и в одну ночь под прохладным, резвящимся ветерком на длинных обнажённых прутьях затрепетали жёлтые серёжки.

Луиза отправилась в церковь Лоретто, чтобы помолиться во время большой полуденной мессы. Но потом – едва ли она могла сказать, как именно это случилось – она прошла мимо чарующих перезвонов Капуцинов и заметила только, что стоит за деревьями сада на одной из широких пустынных аллей, раскинув руки. Она почувствовала, как сильно любит всё вокруг, как глубоко всё это принадлежит ей, и что охватившее её тихое, радостное становление с его тайным счастьем и сладкой тоской – её судьба, а вовсе не то, чего жаждут и в чём заблуждаются люди в своих тёмных порывах.

По дороге домой навстречу ей то и дело попадались пёстрые стайки весёлых людей, и всякий раз она останавливалась, улыбаясь, и смотрела на яркий, полный жизни пейзаж: не верилось, что всем этим смеющимся людям снова найдётся место вон там – в тесных домишках. Вот и получается: каждый из них перерос себя в сверкающий день, который он едва ли ощущает на своих плечах. А сияющее небо так обильно и живо осыпает людей и вещи своим золотым блеском, что они забывают о своих повседневных тенях и сами становятся светом на этой мерцающей земле.

* * *

Единственно полностью наше – терпение

Няне Вундерли-Фолкарт, 18 февраля 1922 г.

В каком мире благодати мы живем, в самом деле! Какие силы ждут, чтобы наполнить нас, постоянно сотрясаемые сосуды, которыми мы являемся. Мы думаем, что находимся под каким-то «руководством», но они уже работают внутри нас. Единственное, что принадлежит нам, как полностью наше, – это терпение; но какой это колоссальный капитал – и какой [бесценный] доход он принесет в свое время! Утешения хватит на восемьсот тридцать семь жизней среднестатистической продолжительности.

Из «Записок Мальте Лауридса Бригге»

и писем поэта

И арфа моя превратилась в жалобу и плачем разразилась флейта…

Книга Иова. Глава 30, стих 8 – 31.

* * *

Отвергнутый всеми

Из письма к Лу Андреас-Саломе, 18.07.1903 г.

…Париж стал для меня испытанием, сравнимым с военной школой: как тогда меня охватило страшное изумление, так и теперь я был охвачен ужасом перед всем тем, что словно в каком-то невыразимом смятении называется жизнью. В то время, когда я был мальчиком среди мальчиков, я был одинок среди них; и таким же одиноким я был и сейчас среди этих людей, вечно отвергнутым всеми, кого я встречал; кареты проезжали прямо через меня, а те, кто спешил, не обходили меня стороной, а переступали через меня с полным презрением, как через скверное место, в котором скопилась застоявшаяся вода. И часто перед сном я читал тридцатую главу Книги Иова, и все это слово в слово относилось ко мне. <…>

О, тысяча рук возводила мой страх, и вот уже из глухой деревушки он превратился в город, громаднейший город, в котором происходили невообразимые вещи. Этот город без устали разрастался, отнимая тихую зелень у моих чувств, которые больше не приносили плодов <…> И в августе прошлого года я в нём оказался.

* * *

…жизнь снова переступила через меня…

Из письма к Лу Андреас-Саломе, 8.06.19014 г.

И вот я снова здесь, после тягостно-долгого времени, – времени, в котором будущее для меня снова оказалось в прошлом, – времени, не пережитого стойко и благоговейно, а вымученного до смерти, пока оно окончательно не сдалось (в подобном искусстве вряд ли кому-то удастся меня превзойти).

Если иной раз за последние годы я мог оправдывать себя тем, что мои немногочисленные попытки обрести более человеколюбивую и достойную опору в жизни не увенчались успехом по той причине, что люди, которые меня окружали, не понимали меня, совершали надо мной нескончаемое насилие, проявляли несправедливость и причиняли вред, доводя меня до состояния оцепенения, то теперь, после стольких месяцев страданий, я выношу совсем другой приговор: на этот раз я должен убедиться, что никто не может помочь мне, никто; если бы и появился такой человек с самым убежденным, самым искренним сердцем, доказав, что он кристально чист чуть ли не до самых звезд и выдержит меня, каким бы сложным и неуступчивым я ни был, и сохранит при этом свой безупречно бесстрастный путь ко мне, хотя бы я и десятикратно преломил луч его любви мраком и непроглядностью своего душевного состояния, достигшего самого дна… – я все равно (отныне я это доподлинно знаю) нашел бы способ лишить его всей полноты его вечно живительного участия, заточить его в безвоздушном и лишенном любви пространстве, чтобы его помощь, непригодная для использования, перезрела в нем, иссушилась и ужасающе обездолилась.

* * *

Отбросы, обрубки, обломки…

Это была пора, когда деревья в городе засыхают, так и не дождавшись осени, когда раскаленные улицы растекаются от зноя и их потоку не видно конца, и человек пробирается сквозь их запахи, как сквозь множество погружённых в меланхолию комнат. В какой-то момент я оказался на улице,