Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

(12–16 тысяч международных долларов на душу населения). Другими словами, страны, находившиеся под властью коммунистов, обладали такой же бюджетно-налоговой способностью, как и страны с рыночной экономикой, превышавшие их богатством примерно вдвое.

График 3. В экономиках коммунистических стран около 1980 года доля государственной собственности была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. Выражаю благодарность Бранко Милановичу за рекомендацию источников и обсуждение возможности сравнить различные страны и различные системы национальных счетов.

Кроме того, этот график позволяет нам сравнить бюджетно-налоговую способность группы стран СЭВ и стран ОЭСР, имевших на тот момент примерно такой же уровень дохода, – Испании и Португалии. Доля налоговых поступлений в группе стран СЭВ была выше примерно на 20 % ВВП – огромное преимущество.

Контраст между странами СЭВ и странами ОЭСР еще более очевиден на графике 3 (здесь добавлен Китай, не бывший членом СЭВ). Здесь мерой является доля государственных или общественных корпораций в экономической деятельности в 1980 году или около того. Эта мера показывает масштаб и разнообразие деятельности правительства, выходящей за рамки функций государственного управления, которыми занимаются почти все государства, – обороны, охраны порядка, образования и прочих. Различия огромны, пересечений между группами нет. В среднем по группе стран СЭВ доля государственной собственности составляет 92 % национального дохода, а в Китае – почти 80 %. Средний показатель по группе стран ОЭСР составляет около 9 %. Эту разницу невозможно объяснить относительным уровнем дохода, поскольку, если бы высокий уровень развития статистически коррелировал с высоким уровнем государственной мощности, все было бы наоборот.

До сих пор, рассуждая о мощности государства в коммунистических странах, мы использовали статические данные, зафиксированные в конкретный момент времени. Но время само по себе является измерением мощности государства. Коммунистические государства не только обладали исключительными возможностями, они оставались жизнеспособными дольше, чем другие виды авторитарных режимов и некоторые демократии.

Если сравнивать их с устоявшимися либеральными демократиями Северо-Западной Европы или Северной Америки, коммунистические государства могут показаться хрупкими и недолговечными. Но, возможно, надо использовать другое мерило. Двадцать лет назад политолог Барбара Геддес написала:

По крайней мере с 1950-х годов многочисленные аналитики, изучавшие коммунистические режимы, подчеркивали присущие им функциональные нарушения и противоречия. Когда эти режимы наконец рухнули, эти функциональные нарушения назывались в качестве причины крушения. Но эти политические системы просуществовали сорок лет в Восточной Европе и семьдесят лет в Советском Союзе[113].

Ни одно из уцелевших коммунистических государств с тех пор не потерпело крах. В наши дни в их число входят Северная Корея (основанная в 1948 году), Китай (1949), Вьетнам (1955), Куба (1959) и Лаос (1975). В 2022 году Северная Корея прошла 74-летнюю отметку, которую не сумела миновать советская власть в России, а в 2023 году эту границу преодолел и Китай.

Многочисленные наборы данных наглядно показывают, что однопартийные диктатуры являются особенно долговечными формами авторитарного правления, а среди них первое место занимают коммунистические государства[114]. Считается, что однопартийные режимы живут дольше, чем другие (например, военные и персональные диктатуры), потому что находят способы институционализировать распределение ренты, карьерный рост и наследование, не позволяя внутриэлитным спорам перерастать в прямые столкновения[115]. В то же время не все однопартийные режимы одинаковы. Самые долговечные из них – «революционные автократии», которые берут свое начало в гражданских и внешних войнах. Как пишет политолог Жан Лашапель с соавторами:

Попытки революционных элит радикально изменить существующий социальный и геополитический порядок вызывают активное внутреннее и международное сопротивление, нередко выливающееся в гражданскую или внешнюю войну. Эти военные конфликты представляют собой экзистенциальную угрозу для новых революционных режимов, а в некоторых случаях, как, например, в Афганистане и Камбодже, уничтожают их. Но там, где режим выживает, военный конфликт оставляет ему важное наследство из четырех элементов: (1) сплоченную правящую элиту, (2) лояльных военных, (3) мощный аппарат принуждения и (4) уничтожение конкурирующих организаций и альтернативных центров власти в обществе. Это наследство помогает вакцинировать революционный режим от дезертирства элиты, военных переворотов и массовых протестов – трех основных источников крушения авторитаризма[116].

Долговечность режима имеет значение. Это не просто знак политической жизнеспособности. Это еще и необходимая предпосылка экономической модернизации. Чем дольше режим может продержаться, не разрушаясь и не сползая в насилие, тем дольше период, в течение которого государственное хозяйство может развиваться без сбоев. Коммунистические страны смогли провести индустриализацию своей экономики и модернизацию армии не только потому, что это было приоритетом, но и потому, что они смогли подавить политический конфликт на десятилетия, дав своей политике время сработать.

Правители этих стран были настроены править бесконечно долго, наращивая при этом экономическую и военную мощь. Возможно, все это закончится завтра. Название книги Алексея Юрчака о «последнем советском поколении» – предостережение, которое коммунистическим правителям посылает сама история: «Это было навсегда, пока не кончилось»[117]. Но пока что для некоторых из них завтрашний день откладывается.

Подведем итог: коммунистические государства, находившиеся под стабильным авторитарным управлением, были самыми грозными Левиафанами последних 100 лет, а возможно, и всех времен. Они возникли в результате государственного строительства «сверху вниз», осуществлявшегося на фоне разрухи межгосударственных и гражданских войн. Они мобилизовали экономику вопреки всем общепринятым экономическим принципам – без верховенства закона, без защиты частной собственности и частных контрактов, без поощрения рыночной конкуренции. Долговечность коммунистических режимов и тот факт, что некоторые из них сохранились по сей день, показывают всему миру, что планы коммунистов относительно экономической и военной модернизации остаются обоснованными. Если в некоторых местах и в некоторые моменты времени экономические результаты были плачевными, то в других – поразительными. Глобальное влияние китайской промышленности, экспорта и военной мощи – лишь позднейший тому пример.

Несмотря на возможности и устойчивость, продемонстрированные коммунистическими государствами, в научных трудах после окончания холодной войны наблюдается тенденция преуменьшать значение коммунистического опыта государственного строительства. Это пренебрежение заметно по выбору регионов и периодов, из которых черпают данные многочисленные исследования государственной мощности. Тем не менее коммунистический опыт показывает, что государственное строительство «сверху вниз» гораздо более эффективно и устойчиво, чем это принято считать.

Более того, может быть, однажды коммунизму и придет конец, но пока он еще не закончился. Успеет ли Китай стать первой коммунистической страной в клубе богатых стран? Читатель может отнестись к этому с оптимизмом или скептицизмом. Но на данный момент утвердительного ответа не существует – только время покажет. Между тем более глубокое понимание сильных и слабых сторон государственной мощности при власти коммунистов дает нам возможность