«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина

«прямое имя», «настоящее имя», «подлинное имя», «имя (без какого-либо уточнения)» чаще всего соотносятся с антропонимами, полученными при крещении, тогда как «прозвище», «прозвание», «зовомый», «рекомый», «по реклу» — с именами некрестильными, однако для большинства из этих обозначений в отдельных случаях возможно и противоположное значение.

10

Так, эпитет «зовомый» в подавляющем большинстве случаев употребляется по отношению к публичному, некрестильному имени, но иной раз его можно встретить и при имени крестильном. Существует ряд казусов, когда этот эпитет в разных текстах появляется то при имени крестильном, то при публичном. В частности, знаменитый Борис Иванович Морозов, получивший в крещении имя Илья, во всяческих вкладных записях может именоваться то Борис, зовомый Илья [Тихонравов, 1857: 52], то Илья, зовомый Борис [Леонид Кавелин, 1883: 31].

11

Такие формы крестильных имен, как Арина, Орина (Ирина), Аксинья, Оксинья (Ксения), Ларион (Ила-рион), Алферий, Олферий (Елевферий), Митрий (Дмитрий) и т. п., могли приниматься в расчет при выборе монашеского имени наравне со вполне каноническими формами других имен (см. подробнее: [Успенский & Успенский, 2017: 108–109 <примеч. 14>; Литвина & Успенский, 2018: 250 <примеч. 15>]).

12

Ср. также начало духовной Юрия Токмакова от 10 сентября 1626 г.: «Се язъ рабъ Божей Егорей, прозвище Юрья Ивановъ сынъ Токмаковъ…». Здесь мы можем видеть, как одной из русифицированных форм присваивается статус крестильного имени, а другой — публичного, причем эта вторая (Юрьи) в русском узусе присутствовала издревле. Каноническая форма имени завещателя появится лишь в приписке духовного отца Токмакова: «К сей духовной Рожества Пречистые Богородицы поп Назарей, а прозвище Бажен, по приказу сына своего духовного Георгия, руку приложилъ» [АЮ: 460 <№ 425>; Башнин, 2016: 584 <№ 39>]. Несколько иначе соотношение двух форм одного имени выглядит в записи на служебной Минее (февраль-март) 1530 г.: «В лѣто 7039 <1531> написана быша книги <…> от руки многогрѣшнаго и непотребнаго дьяка Степана се же рѣх епаршеским наречением, а иже во святом крещении нареченны и именем Стефан…» [Усачев, II: 118 <№ 204>].

13

Ср., например, запись на Апостоле 1465 г. из Чудова монастыря: «В лето 6974 <1465> месяца ноября 1 на память святых чюдотворець бессребреник Козьмы и Дамияна написаны быша книги сия <…> от руки многогрешнаго и лениваго непотребнаго дияка Митици. Се же рех произволением наре[че]нием от мира сего, а иже в святем крещением нарицаемый именем Микита…» [Тихомиров, 1960: 15 <№ 8>; Протасьева, 1980: 29 <№ 44 (20)>]. Невозможно однозначно установить, идет ли речь в этой записи о двух христианских мирских именах дьяка, одно из которых публичное (Митица < Дмитрий?), а другое получено в крещении (Микита), или об одном — крестильном — имени Никита (Микита) и его производном (Митица). В древнерусских источниках Митя, Митька вполне может выступать как гипокористическая («уменьшительная») форма и от Дмитрий, и от Никита. Так, Митькой именуется, в частности, один из убийц царевича Дмитрия — Никита (Микита) Качалов (см., например, разночтения в: [РИБ, XIII: 767, 880; ПСРЛ, XIV: 35]), «Митею Вельяминовым» может называться в документах Никита Семенов сын Вельяминов [АСЗ, I: 43 <№ 49>].

14

Так, родному дяде Бориса и Ирины Годуновых, Дмитрию Ивановичу, вырастившему своих племянников, а заодно и воспитавшему царя Федора, историографическая традиция приписывает одну лишнюю жену. Считалось, что в разное время он был женат на некоей Матрене и на некоей Стефаниде, причем с каждой из этих женщин искусствоведами связывался определенный самостоятельный извод стиля художественного шитья. В действительности же за этими именами стоит одно лицо — Матрена / Стефанида Андреевна Годунова, которая носила два христианских имени в миру (см. об этом подробнее: [Литвина & Успенский, 2018-а]).

15

Так, в описании событий конца XI в. князь Василько Ростиславич Теребовльский появляется в летописи исключительно с этим христианским именем в разных его формах, тогда как старший родич Владимир / Василий Мономах практически неизменно именуется Владимиром, а отнюдь не Василием. Сын Мономаха, Юрий Долгорукий, зовется исключительно христианским именем, а, скажем, его свойственник и союзник Святослав / Николай Ольгович, напротив, выступает в древнейших летописях только как Святослав.

16

Помимо всех перечисленных свидетельств именно такой дистрибуции, существует ряд текстов, где один и тот же человек, в зависимости от прагматики конкретного фрагмента, именуется то крестильным именем, то, напротив, некрестильным. В своих работах нам уже приходилось отмечать, что именно таким образом устроено одно из писем Алексея Михайловича своему приближенному, Юрию / Софонию Долгорукому: царь попеременно называет его то Юрием, то Софонием, в зависимости от того, идет ли речь о делах военных или церковных ([Ламанский, 1861: 756, 758, 760, 761, 765]; ср.: [Литвина & Успенский 2019-в]). Не менее выразительно в этом отношении и завещание князя Даниила Ивановича Мезецкого (1628 г.), где он использует оба мирских христианских имени своей жены — говоря о делах сугубо церковных, связанных с заупокойными кормами, он называет ее исключительно Матреной и предписывает поминать «ноября въ 9 день на память преподобныя Матрены» ([Татищев, 1903: 73]; ср.: [Там же: 72, 74]), переходя же к собственно имущественным вопросам, князь говорит о ней как о Стефаниде: «а велѣть написать в сенаники во вседневные и за просфиромисаніемъ имя мое, княжь Даниловой жены моей княгиню Матрену; да что вотчина моя и жены моей княгини Стефаниды въ Боровскомъ уѣздѣ <…> а купилъ тѣ пустоши у тетки жены моей у Овдотьи Ондрѣевы дочери Дятлова у Яковльской жены Великово, а тое вотчину сельцо Дятлово отказалъ тесть мой Ондрей Васильевичъ Безобразовъ мнѣ и женѣ моей княгинѣ Стефанидѣ, а своей дочери» [Там же: 80–81]. Сходную картину можно наблюдать и в указной памяти боярина Бориса Михайловича Лыкова игумену Ниловой пустыни Нектарию на получение из его вотчин (1629 г.). На этот раз сам вкладчик, отдавая распоряжения, постоянно пользуется своим публичным именем Борис, а, говоря о заздравном и заупокойном кормах и молитвах, переходит к своему крестильному имени Емелиан: «…..и за тое за всее ругу Игумену Нектарью съ братьею, и по немъ иной кто Игуменъ и братья будутъ, о мнѣ многогрѣшномъ Князѣ Емельянѣ и о моей женѣ Княгинѣ Настасьѣ и о дѣтѣхъ — о здравіи и чадородіи Бога молить. А какъ Богъ по душу мою, или жены моей, сошлетъ, и Игумену и братьѣ имя мое Князь Емельяново и жены моей Княгини Настасьи написать въ сенаники въ литейной и во вседневной, и