Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Спектакль шел приподнято, с волнением — в зрительном зале был Федор Иванович Шаляпин.

Квартира М. М. Шлуглейта, которая помещалась в глубине Коршевского театра,— уютна и гостеприимна. Здесь можно было встретить и писателей, и артистов и музыкантов, и скульпторов, и художников, и врачей

Сегодня мне оказана поощрительная честь: шепотом Мориц Миронович сказал мне:

— Зайди после спектакля ко мне.

На лестнице при входе я увидел В. О. Топоркова — стало не так стеснительно. В большой столовой, приятно обставленной, в кругу других гостей стоял Федор Иванович Шаляпин.

Испытывал ли ты когда-нибудь, мой читатель, то, что испытал я в эту минуту?.. Это было странное чувство, что-то вроде трепета, умноженного на страх, внутренняя дрожь, возведенная в степень взволнованной уважительности.

Мориц Миронович представил нас:

— Это участники спектакля.

— Вот как,— подходя, сказал Федор Иванович,— не завидую. На днях тоже смотрел чепуху какую-то, ничего не понял. И в этой корней нет!

Тема была снята.

Хозяйка пригласила к столу. Начались обычные для ужинов взлеты и угасания. Возникали паузы, поднимался общий гомон. Я смотрел только на Федора Ивановича. Нет, в нем не было и тени позирования. А ведь за столом сидел человек-легенда. Почему из недр народа единожды в веках вырастает такое совершенное, возвышенное, неповторимое?

А не будь это Шаляпин, чье имя овеяно славой, подумал я тогда,— приковал бы он мое внимание? Чем он заворожил меня? Почему от него нельзя оторвать глаз? Почему все существо, как магнитом, притянуто к нему?

Ужин был интимный, дружеский, и в конце вечера Федор Иванович без всяких просьб, обычно в таких случаях звучащих банально, бережно отодвинув бокал, вдруг предложил:

— Ну-ка, я спою.

Все, как по мановению волшебной палочки, смолкли.

Тоскующим вздохом «Эх, ты, ноченька» начал свою песню Шаляпин.

Это было очень давно, а время все не может сгладить силы впечатления. Бывает такое раз в жизни — и навсегда.

Шаляпин смолк, все молчали завороженные. Слава тебе господи, что рядом не было пошляков и никто не пытался аплодировать. Я старался понять, как же возникает такое чудо. Но это не удалось мне ни тогда, ни на следующий день, ни в остальные мои годы жизни. Конечно — талант, конечно — одаренность, конечно — любовь к родной земле. Но, наверно, и что-то еще... Что же?

Наверно, все-таки снова труд, который делает артиста мастером. Мастерство — оно чувствовалось и не чувствовалось в пении Шаляпина.

Не смейся надо мной, мой читатель, я совсем не мечтал быть Шаляпиным — до такой дерзости я не дошел. Но я ехал в Харьков с одной мыслью: работать, играть — размышляя, репетировать — анализируя. Стараться понимать — что, как и почему.

И вот, наконец, отъезд в Харьков назначен. Играются последние спектакли, и я могу отсчитывать дни до отъезда.

Рад ли я? Доволен ли? Еще бы! Я еду с Н. М. Радиным. Он берет меня на свои летние гастроли, которые состоятся до начала сезона в Харькове. Путешествие с ним будет интересным.

Во время отпуска Николай Мариусович выезжает обычно со спектаклями в южные города. Он и его жена Е. М. Шатрова на гастроли не брали с собой «балластов», которыми так тяготятся устроители. Труд среди всех участников распределялся равномерно.

Естественно, наибольшая тяжесть ложилась на плечи того, кто возглавлял поездку и чье имя писалось в афише красной строкой. А хорошая это была традиция — выделять имя известного артиста на афише. Это как-то сразу ориентировало зрителя. Сегодняшние уравновешивающие афиши не только выглядят серо и невыразительно, но и не выполняют своего прямого назначения — привлечь зрителя необыкновенным, выдающимся именем. Ведь в театр и кино многие ходят «на актеров». Но это так, к слову.

Пожалуй, и сейчас я не мог бы ответить, что побудило Н. М. Радина вовлечь меня в столь заманчивое во всех смыслах путешествие. А сколько было для меня привлекательного в этих гастролях, не говоря уже об общении с такими партнерами, как Е. М. Шатрова и Н. М. Радин. Разве можно было не гордиться — я не просто возвращался в Харьков, я ехал туда как партнер блестящих артистов.

Мне была поручена роль юноши в пьесе «Золотая осень» Ж. Кайяве и Р. де Флёра. Комедийный жанр труден. Работать на одних подмостках с таким крупнейшим комедийным артистом, каким был Радин,— значило пройти университетский курс.

Великое слово «стимул» на актерских трассах — это начало начал. Я получил объемистую тетрадь, в которой была моя роль. По поручению Николая Мариусовича моей подготовкой должен был заняться А. М. Незнамов — его все дружески называли Мусей. Муся, собственно, должен был начать ориентировать меня в пространстве и времени спектакля, но как же он был удивлен, когда я на первую встречу пришел с полным знанием роли, да не только своей, но и партнеров. Между прочим, в те времена в этом не было ничего удивительного. Это сейчас мы избаловались и от репетиции до репетиции не заглядываем в святцы. С профессиональной точки зрения этот нововведенный метод равносилен дилетантской игре на рояле по слуху.

Вооруженный первыми полезными советами, я был передан в мастерские руки Николая Мариусовича. Естественно, я робел вблизи этого великолепного артиста. Он говорил так просто, что я часто попадал в тупик от его реплик, сказанных так естественно, будто они обращены не к образу, а лично ко мне.

Наконец, я увидел на родных стенах афиши, где значилось: «при участии Н. М. Радина и Е. М. Шатровой», а пониже и помельче — мое имя. Я был горд. Было чем повеличаться перед знакомыми и друзьями — участниками кружковских спектаклей и гимназическими товарищами. В родном Харькове тогда еще обитало много непотерявшихся знакомых.

Актерская «корь» проявляется разными симптомами. Прежде всего она сказывается в особом внимании к своей внешности; как-то особенно «артистически» заламывается шляпа, на лице ярко выписывается гримаса уверенного снисхождения к окружающим, отрабатывается мерная походка «усталого гения».

В эти первые мои гастроли все шло как по-писаному. Был жаркий день. Мы только что закончили репетицию «Золотой осени». Через главный подъезд вышли на залитую солнцем Театральную площадь. И остановились. Перед глазами возвышался памятник Гоголю, чуть дальше блестели на циферблате стрелки часов немецкой кирки.

Мы стояли на площади. Рядом с элегантным Николаем Мариусовичем стоял я и чувствовал себя на седьмом небе. Под ногами у меня клубились облака, я был в желтых туфлях, брюках «пино» и синем пиджаке, на голове