«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Левоновна Степанян

Подхалюзин предъявляет читателям и зрителям свою нравственную логику: «Говорят, надо совесть знать! Да, известное дело, надо совесть знать, да в каком это смысле понимать нужно? Против хорошего человека у всякого есть совесть; а коли он сам других обманывает, так какая же тут совесть!» (I, 48). Эта логика – плод воспитания Большова, который давал не отцовские наставления, а уроки нравственного попустительства, из коих Подхалюзин делает единственно возможный вывод: «Вышла линия, ну и не плошай: он свою политику ведет, а ты свою статью гони. Еще то ли бы я с ним сделал, да не приходится» (I, 48).

Сам Большов полагает, что уроки он давал совсем иные. Так, совершив преступление и оказавшись в долговой яме, он взывает к совести Подхалюзина, словно тот ему сын истинный: «Ведь я тебя мальчишкой в дом взял, подлец ты бесчувственный! Поил, кормил, вместо отца родного в люди вывел. А видел ли я от тебя благодарность какую? Видел ли? Вспомни то, Лазарь, сколько раз я замечал, что ты на руку нечист! Что ж? Я ведь не прогнал тебя, как скота какого, не ославил на весь город. Я тебя сделал главным приказчиком, тебе я всё свое состояние отдал, да тебе же, Лазарь, я отдал и дочь-то своими руками» (I, 89).

А Подхалюзин, объясняя Большову, почему помочь тестю никак не получится, оправдывается отцовской заботой о еще не родившихся детях (в этой заботе он схож с Чичиковым): «Вот вы, тятенька, изволите говорить, куда я деньги дел? … Сами извольте рассудить! Об детях подумать надо» (I, 88–89).

Родная же дочь вообще полагает, что «не бог знает что случилось» – это она по поводу отцовского ареста. Большов с горечью напоминает ей: «Оно точно, дочка, не бог знает что, а все-таки отец твой в яме сидит». А в ответ слышит: «Что ж, тятенька, сидят и лучше нас с вами» (I, 86).

Если отцу приходится напоминать дочери, что он ей отец, то он уже и не отец, а она уже и не дочь. И приходится Большову объяснять свои терзания, которые не пришлось бы объяснять в иной ситуации: «Ох, дочка! Ведь меня сорок лет в городе-то все знают, сорок лет все в пояс кланялись, а теперь мальчишки пальцами показывают» (I, 87).

Можно ли предположить, что Липочка решила так поквитаться с отцом за насильственный брак? Вряд ли: решение Большова имело, конечно же, вес, да еще какой, но ведь и Липочка согласилась выйти замуж, в конце концов, по собственному расчету, после того как Подхалюзин пообещал ей, что у них, как в отцовском доме, не будет: «А уж мы им-то командовать не дадим-с. Нет, уж теперь кончено-с! Будет-с с них – почудили на своем веку, теперь нам пора!» (I, 77).

О том, что Большов и Аграфена Кондратьевна – негодные родители, неспособные преподать детям нравственных уроков, что беды их – следствие утраты родительского опыта, Липочка (теперь уже Олимпиада Самсоновна) мстительно припоминает в ответ на проклятие матери: «Уж вы, маменька, молчали бы лучше! А то вы рады проклять в треисподнюю. Знаю я: вас на это станет. За то вам, должно быть, и других детей-то бог не дал» (I, 91). Эта формулировка – «других детей» – двойственная: других – в том смысле, что дал только одну дочь, такую, как Липочка, но вот других – заботливых и любящих – не дал.

Отец Небесный и московская купеческая история

Большов терпит крах в первую очередь как отец: его неверный расчет на преданность детей приводит его в долговую яму. Но это же приводит его и к прозрению, к новому миропониманию. Изменения в его сознании столь стремительны, что в литературе об Островском поднимался вопрос: чем такое прозрение мотивировано? Исследователи обратили внимание, что мотивация лежит не в явленном читателю тексте, а в культурном контексте, совершенно очевидном для современников драматурга.

Попробуем в этом разобраться.

Большов происходит из «низов»: «Отец-то, Самсон Силыч, голицами торговал на Балчуге; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили» (I, 57). Человек такого происхождения в поисках ответов на мучительные вопросы о причинах своих неурядиц опирается не на рефлексию – на веру. Для него Бог – последняя надежда и защита. Оказавшись в тюрьме, Большов осмысливает свои преступления – криминальные и нравственные – с помощью Священной Истории: «Знаешь, Лазарь, Иуда ведь он тоже Христа за деньги продал, как мы совесть за деньги продаем. А что ему за это было?» (I, 90). Говоря здесь «мы», Большов впервые с начала пьесы не отделяет себя от остальных людей, не делит мир на своих, кому дозволено всё, и чужих, с кого самый жестокий спрос. Впервые он признает, что «продавал совесть». А теперь, вслед за ним, и Лазарь продает совесть. Этим приговором Большов подводит итоговую черту под жизнью и деятельностью как минимум двух поколений – отцовского и сыновьего: оба поколения подобны Иуде, предавшему Спасителя, оба поколения утратили Образ Божий. «А там Присутственные места, Уголовная палата… Ведь я злостный – умышленный… ведь меня в Сибирь сошлют. Господи!.. Коли так не дадите денег, дайте Христа ради. (Плачет.)» (I, 90). Большов не ищет себе оправданий, он сознаёт свою вину – и сжалиться над ним просит именем Христа. Не о законе теперь речь – о милосердии.

Мотивация обращения к Богу, к подлинному образу Отца, мотивация переосмысления истинного и ложного, заложена и в трех ключевых символах, упомянутых в тексте пьесы. Это – икона, храм Божий и церковные колокола. Именно они становятся ключом к изменениям, произошедшим в мировоззрении Большова.

Вот Большов описывает Липочке и Подхалюзину сюжет, хорошо известный современникам Островского из лубочных картинок: «А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется. Вы подумайте только, каково по Ильинке-то идти. Это всё равно, что грешную душу дьяволы, прости господи, по мытарствам тащат» (I, 90). И далее Большов упоминает особо почитаемую в Москве икону Иверской Божьей Матери: «А там мимо Иверской, как мне взглянуть-то на нее, на матушку?..» (I, 90).

О почитании Иверской иконы писал М. И. Пыляев: «Недалеко от Лобного места существует еще другое место, мимо которого не проходит москвич, не снявши шапки. Это Иверская часовня. Икона Богоматери, находящаяся в часовне, в таком почтении, что нет в целом году дня, в который бы она с утра до вечера не переходила из дома в дом»[100].

Большов называет икону по-простонародному – «матушкой» – и страшится ее осуждения. Иверская икона была особо