Кто погубил Есенина. Русская история - Евгений Тростин

ее, как и свое настроение, привносит во все изображения внешнего мира. Этого, обыкновенно, критика не замечает или старается не замечать. А жаль: только таким путем, какой мы наметили в настоящей работе, можно объяснить темные стороны творчества Есенина; только приняв во внимание бредовую технику поэта и разобравшись в ней, можно понять, как он под конец жизни пришел к «Черному человеку» и к самоубийству.

А это стремление у Есенина неистребимо. Сначала оно проявляется только в стихах. Впоследствии факт литературный становится фактом реальным. Иначе и быть, пожалуй, не могло: в стихах проявляются скрытые пружины психики поэта; рано или поздно эта тенденция должна была прорваться в действительность.

«Число людей, у которых действует с известной силой тенденция к самоуничтожению, гораздо больше того числа, у которых она одерживает верх… и там, где дело доходит до самоубийства, там… склонность к этому имеется задолго раньше, но сказывается с меньшей силой или в виде бессознательной и подавленной тенденции» — вот что пишет по интересующему нас вопросу проф. 3. Фрейд в книге «Психопатология обыденной жизни».

Есенин, к несчастью, оказался из тех людей, у которых тенденция к самоубийству в конце концов одержала верх. Но предварительно она укреплялась и росла в сфере бессознательного, прорываясь в темах и образах стихотворений Есенина.

Таким образом, ничего случайного нет в том, что поэт оказался пророком, предсказывая себе самоубийство.

Стихотворные (и литературные вообще] образы всегда являются как бы исполнением скрытых, вытесненных желаний автора. В большинстве случаев другого, реального исполнения эти желания уже не требуют: поэт от вытесненного стремления «отделывается стихами», по выражению Пушкина. Однако в тех случаях, когда стремление это очень сильно, «отделаться стихами» нельзя: стихи не уничтожают, но усиливают его. Образ, созданный в порядке литературного творчества, начинает как бы жить самостоятельной жизнью и стремится воплотиться, стать подлинной действительностью. При большой направленности сознания (или бессознательного) в данную сторону поэт нередко осуществляет в жизни то, о чем ему прежде довелось написать в стихах; стихотворный образ вылетает из книги и облекает плотью и кровью. Когда сопоставляешь «висельные, конченные безнадежные стихи» Есенина с фактом его смерти, невольно напрашивается вопрос: не является ли в конце концов самоубийство Есенина — воплощением образа, им самим созданного? По всей вероятности, на этот вопрос правильнее всего дать положительный ответ. Но с полной и окончательной уверенностью может разгадать эту тайну психоаналитик или психиатр, а не литературный критик. Мы поставили этот вопрос и надеемся, что в настоящей статье будущий исследователь найдет некоторый материал для ответа. В наши же задачи входит проследить развитие в плоскости литературной тех образов, которые впоследствии так или иначе были повторены действительностью. Отчасти это уже сделано в начале статьи. Обратимся теперь к самому показательному в этом смысле произведению Есенина. Мы говорим о поэме «Черный человек», помещенной в первой книге журнала «Новый мир» за 1926 год.

«Черный человек» — поэма о бреде, галлюцинациях — словом, о душевной болезни и, если хотите, — поэма о белой горячке.

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Так, уже с первых строк начинается бред. В самом деле, разве не бредовый образ — «мозги, осыпающиеся от алкоголя, как сентябрьская роща»? Образ в достаточной мере сложен и в то же время он как-то ужасающе прост: с одной стороны — сравнение по очень отдаленному, в конце концов, даже примышляемому, сходству; с другой стороны — почти видимость, почти ощутимость дряблого, как лист осенний, сыплющегося в бездну мозга.

Может быть, именно благодаря всему этому с первых же строк поэмы читатель уверен: это не просто литература, это — что-то неимоверно близкое к жизни самого поэта, это, может быть, — дневник.

Вся буйная и безумная жизнь Есенина ярко рисуется в строках поэмы:

В книге (речь идет о книге жизни поэта) много прекраснейших

Мыслей и планов.

Но эти «мысли и планы» не осуществляются, высокая и прекрасная жизнь остается только в области мечтаний, а на самом деле

Был человек тот — авантюрист,

и тут же — попытки какого-то печального самооправдания:

Но самой высокой

И лучшей марки.

«Авантюрист» — так характеризует поэт самого себя. В этой характеристике звучит большая горечь: ему так хотелось бы вместо циничной холодности авантюриста найти в себе силы на искреннее, непосредственное чувство. Он пытается искать «спасения» в любви. Некоторое время ему кажется, что спасенье найдено; в «Москве кабацкой» еще проблескивало:

Ты явилась, как спасенье

Беспокойного повесы.

Но это — обольщение, и долго оно существовать не может. Ко времени написания «Черного человека» у поэта создается хронически-отрицательное отношение к любви. Оно чрезвычайно ярко выразилось в следующих, например, строчках:

…И какую-то женщину

Сорока с лишним лет

Называл скверной девочкой

И своею милой.

— Счастье, — говорил он, —

Есть ловкость ума и рук.

И больше — ничего. Любовь, в которой он пытался найти спасенье, оказалась только «чувственной вьюгой», «чувственной дрожью» (Сравни «Москва кабацкая») и поэтому не спасительной, но гибельной.

Женщины оказались «легкодумными, лживыми и пустыми». («Черный человек»]. Вообще из последних стихов Есенина видно, что он не хочет любви и боится ее. Кажется, кроме призрака черного человека, его преследовал призрак некой черной женщины, которая была ему не менее страшна.

И все на земле ему было страшно и противно под конец жизни.

Прежде он воспевал восхищенно «Русь», «Страну родную», а иногда (хоть и неудачно] «Страну Советскую». Теперь и родина ему опротивела:

Этот человек

Проживал в стране

Самых отвратительных

Громил и шарлатанов.

Так Есенин разочаровался решительно во всем — и сам наметил своей конечной целью — самоуничтожение.

Друг мой, друг мой, прозревшие вежды

Закрывает одна лишь смерть.

(«Москва кабацкая»)

Которая и показана в «Черном человеке»:

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги.

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, чорный…

(Черный монах, читающий над усопшим, — типичная