Против ненависти - Каролин Эмке

последнюю очередь, в вопросе о том, что считается «настоящей» семьей и следует ли считать семьей все те союзы, которые существуют за пределами традиционно гетеросексуального сочетания отец – мать – ребенок[85].

Эта апелляция к «естественности» пола по разным причинам исторически очень значительна и влечет за собой серьезные последствия. Представление о «естественной» природе полов проистекает из христианской традиции и связывается с представлением о Божественном замысле. Такое естественно-божественное создание приобретает особую ценность, что делает его неприкосновенным. «Естественный», «исходный» пол может и должен рассматриваться только как норма, определяющая «нормальность». Все другое, любое изменение, следуя такой логике, считается «неестественным» или «нездоровым», «не задуманным Богом» и, следовательно, «нежелательным» и презренным.

Одна из стратегий против столь сакрализованной тендерной «нормальности» заключается в том, чтобы разоблачить утверждение естественности пола как идеологию[86]. Вместо этого подчеркивается важность социума и культуры при формировании пола. Если пол конструируется обществом и культурным контекстом, то это допускает некоторую политическую и нормативную свободу: если пол, «мужественность» или «женственность», не просто врожденная физическая данность, а скорее следствие социальных и политических договоренностей, определяющих разные способы существования, значит, вряд ли можно говорить о какой-то принципиальной «нормальности» или большей или меньшей ценности.

Отложим пока что вопрос о том, дается ли пол человеку как его исконное «естество», или это социальный конструкт. Я не стану также задаваться вопросом, действительно ли гетеросексуальная семья в традиционном понимании исторически «более исконна», чем другие формы отношений или жизни, и не фикция ли это. Такие важные и сложные дебаты не вместятся в этот текст. Сейчас меня интересует другая аргументация. Меня интересует, какое отношение естественность (или исконность) тела, влечения, образа жизни может иметь к социальному или правовому признанию. То есть во что именно верят те, кто мыслят категориями «естественности» и «исконности»? Почему в постметафизической просвещенной современности один только факт появления чего бы то ни было в этом мире в той или иной форме влечет за собой какое-то право, притязание или какой-либо особенный статус? Как легитимация власти сочетается с определенной идеей о естественном порядке?[87] Почему в светском государстве что-либо ценится или признается больше или меньше только потому, что так повелось 2000 (или даже всего 20) лет назад? Предусматривает ли конституция, что природа сама по себе имеет нормативное значение? В эпоху киборгов, трехмерных принтеров, биогенетических и синтетических инноваций, репродуктивной медицины, в эпоху антропоцена – какое может существовать понятие естественности и какие у этой естественности могут быть правовые претензии? Почему измененное или неоднозначное тело должно иметь меньше достоинства, меньше красоты или меньше признания?

Трансперсона – тот, чей спектр врожденных внешних половых особенностей, хромосом и гормонов не соответствует тому, кем этот человек себя ощущает. Это одна формулировка. Вот другая: трансперсона – тот, чья половая принадлежность, назначенная ему окружающим миром, не соответствует тому, кем этот человек себя ощущает. В первом описании играют роль врожденные физические особенности (хромосомы и гормоны). Второе описание ставит под вопрос или исторически осмысляет связь между физическими признаками и назначенной, квотированной[88] половой принадлежностью.

Для тех, кто чувствует себя комфортно в своем природном теле и в своей назначенной тендерной роли, это трудно представить. Они отворачиваются или не читают дальше, если только слышат слово «транс» или видят звездочку «*» или подчеркивание «_», – как будто люди или явления, которые редко встречаются, не заслуживают внимания и не имеют ценности. Как будто в этот момент прекращается всякая эмпатия. Но мы же сочувствуем и находим интересными невероятных персонажей из вселенной Шекспира, или опер Генделя, или из комиксов «Манга». Редкий, в конце концов, не означает странный или страшный. Редкий значит просто редкий. Возможно, это просто люди, о которых не так много рассказывают. Иногда это люди с особыми качествами или опытом, и их тоска и борьба за признание отражают уязвимость самой сути человеческого существования. Такова же уязвимость трансперсон, таков их поиск самовыражения и признания, так проявляется их взаимная зависимость от мира, которая обычно характеризует нас как людей. В связи с этим ситуация с трансперсонами затрагивает и касается всех. Не только тех, кто живет и чувствует себя так же, как они. Права трансперсон важны, как и любые права человека, их обоснование и защита – это сама собой разумеющаяся часть универсалистского мышления.

Вероятно, в некоторой степени многие люди знают это по совершенно разным причинам: когда нельзя полностью отождествить себя со всеми своими качествами или особенностями. Когда внутри чувствуешь себя кем-то другим, не совсем тем, каким видят тебя со стороны или позволяют быть. Когда ожидания и предписания извне ограничивают собственные возможности. У трансперсон это несоответствие между внутренней уверенностью и внешним обличьем или навязанной ролью относится к тендерной идентичности. Человек живет в женском теле, но ощущает себя мужчиной, или человек живет в мужском теле, а чувствует себя женщиной[89]. Человек чувствует тоску, нужду, желание жить как некто другой вопреки назначенной ему или ей половой принадлежности. Человек от рождения носит имя и знает, что это имя не соответствует тому кто он на самом деле и кем хотел быть.

Я представляю это как крайний вариант раздражения, которое вы испытываете, когда кто-то неправильно произносит наше имя: мы вздрагиваем, мы дергаемся. Мы можем испытывать физическое раздражение, не важно, будь то просто ошибка или намерение[90]. Что-то в нас протестует, и нам хочется исправить эту ошибку. Предположим, вам придумали прозвище, которое вам не нравится или вам не соответствует. И вы стремитесь отмахнуться от него, даже если произнесший это прозвище не имел намерения вас обидеть и назвал вас так любя. Еще больнее слышать оскорбления и ругательства, которые бросают вам на улице или в соцсетях. Эти ранящие слова подчеркивают особое к вам отношение со стороны окружающего мира, его знание и власть[91]. Имя всегда подтверждает социальное существование. То, как ко мне обращаются, определяет мое место в мире. Если мне постоянно бросают в спину гадости и оскорбления, меняется и мое социальное положение[92].

Таким образом, для трансперсон имя, данное при рождении, указывает на тендерную роль, им не соответствующую, и является постоянным унижением. Пусть вынуждены слышать имя, которое отрицает и отвергает то, чем они живут. В повседневной жизни их имена (мужские или женские), зафиксированные в официальных документах, постоянно напоминают им об их нежелательной тендерной роли. Еще хуже и унизительнее опыт пограничного контроля, когда трансперсон допрашивают чиновники (или иногда даже осматривают физически). Таким образом, для многих из них экзистенциально необходимо