Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

даем крайне отрицательные, беспощадные оценки плохим людям. Сказать о нехорошем человеке, что он дерьмо, подонок, сволочь, негодяй, – нам совсем не трудно. А вот оценки хорошим людям мы порой занижаем – из-за какой-то душевной робости, подспудной перестраховки. Но о Петре Васильевиче я осмелюсь отозваться так: то был святой человек. Святой без всякого намерения прослыть таковым, святой сам по себе. И без всякой религиозной подоплеки, ибо в Бога он давно уже не верил, он расстался с ним на войне.

Зато его друг Чашечка (кажется, это было не прозвище, а фамилия), тоже вернувшийся с войны одноногим калекой, в Бога верил. Чашечка этот жил в соседнем доме и постоянно торчал у Петра Васильевича. Они не были однополчанами, а сдружились уже в петроградском госпитале – и сдружились прочно. Но вечно пикировались. В церковь Чашечка не ходил, но считал, что, поскольку на свете существует все то, что существует, должен же кто-то всем этим командовать. Однажды он спросил меня, верю ли я в Бога. В ту свою отроческую пору я ни во что святое не верил и потому ответил, что никакого Бога нет.

– Ты дурак, значит, – резюмировал Чашечка. – Мне Он помог с войны живым вернуться.

– Помог-то помог, а одну ногу из твоей задницы выдернул, – вмешался в спор Петр Васильевич. – Ну и молись в пустой угол!.. Сам подумай: если б был фактический Бог, Бог отец, как ему по Библии положено, то не допустил бы он, чтоб его дети – ну, русские, немцы, французы – друг друга в войнах кромсали. Что ж это за папаша такой, который сыновьям своим позволяет гробить друг друга?!

– Войну эту цари и фабриканты затеяли, Бог тут не виноват, – гнул свое Чашечка. – Да и не будет больше таких войн, люди ума набрались.

– Кто набрался, а кто и не набрался. Нет, теперь вся надежда на всемирную революцию. Будет она – тогда всем войнам каюк, – подытожил Петр Васильевич. И в знак того, что спор окончен, принялся с особым тщанием водить напильником по зубцам пилы, напевая при этом инвалидную песню. Я помню два куплета из нее:

Брала русская бригада

Галицийские поля,

И достались мне в награду

Два солдатских костыля.

Нас ушло с деревни трое,

Трое лучших на селе, —

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле…

Песен таких Петр Васильевич знал множество. Однажды он признался, что до того, как слесарное дело освоил, он ими с год кормился – пел на рынке. Только выгода с этого невелика: больно много конкурентов было.

Я в свои детские годы немало инвалидных песен слыхал. Первая мировая война породила их, пожалуй, даже больше, чем Великая Отечественная, и жили в народе они долго, примерно до второй половины тридцатых годов. Потом были забыты. А я, глупец, не запомнил их. Моя молодая память жадно вбирала в себя всякие блатные песни типа «Гоп со смыком», чувствительные романсы, слова к фокстротам, танго и румбам. Потом пришла пора восхищенья Леонидом Утесовым, Оскаром Строком, Вадимом Козиным, затем – с большим опозданием – Вертинским. Его грустные песенки и поныне берут меня за сердце. А ведь он – не моего времени, не нашего поколения певец. Он пришел из дореволюционных лет. И живет, поет! Не только для меня – для многих. Вот это – талант!

…Очень нравилось мне бывать у Петра Васильевича. Когда я стал учеником ФЗУ и дров на стороне уже не пилил, я еще какое-то время навещал этого милого человека. Я читал ему свои стихи, а он слушал их с полным равнодушием, но меня это почему-то нисколько не обижало. Он, кажется, и книг не читал, только газеты. Но таилась в нем какая-то радующая душу мудрость. Все, о чем бы он речь ни повел, обретало некую светлую новизну. Помню, при последней нашей встрече зашла почему-то речь о цыганах.

– Как подумаешь, что цыгане на свете есть, – сразу на душе легче, – высказался Петр Васильевич. – Мне на одной ноге никуда далеко с места не ушагать, а как вспомню про этот бродячий народ – у меня будто вторая нога вырастает. Нет, цыгане эти на свет не зря дадены!

Потом как-то так жизнь моя шла, что долго я в Гавани не был. И вот однажды решил проведать Петра Васильевича. У самых дверей встретилась мне пожилая толстуха, соседка его по коммуналке. Она не раз открывала нам – Борису и мне – двери и теперь сразу меня узнала. Эта женщина сказала мне, что Петр Васильевич два месяца тому назад «чужой смертью помер». Вышел он седьмого сентября вечером подышать свежим воздухом, стоит на панели около своего окна, а тут его один пьянчуга железякой по голове двинул. Тот пьянчуга в соседнем доме жил, он дворника нашего ненавидел и в темноте спьяна не разглядел, что перед ним никакой не дворник, а человек на костылях. Потом, на суде, он слезами разливался, он ведь Петра Васильевича знал и уважал – а тут такое дело получалось… Мы Петра Васильевича всем домом на Смоленском кладбище хоронили. Хотели и панихиду в церкви справить, да нельзя: ведь он в Бога не верил. А по-моему, паренек, такой вот неверующий ближе к Богу, чем всякие там кое-как в него верующие. А ты как думаешь?

Я промямлил в ответ что-то невнятное. Не таким уж я был нервным, не таким уж сентиментальным, но эта смерть прямо-таки ошеломила меня своей несправедливостью. Я шагал домой, будто бревном ушибленный, и все думал: зачем Судьбе понадобилась эта смерть? Ведь немало плохих людей есть на свете – и ничего им не делается, живут-поживают, и никто на их жизнь не покушается… А теперь, на склоне лет, иные мысли порой у меня возникают: что, если доброго Петра Васильевича, по закону старости, ожидала долгая и мучительная болезнь, одинокая беспомощность с неизбежным смертельным исходом, – а тут он умер мгновенно, безболезненно; что, если Бог, в которого он не верил, не наказал его, а пожалел?

Слепой велосипедист

219-я школа, куда меня перевели из 215-й, находилась на Пятнадцатой линии Васильевского острова, недалеко от Большого проспекта. Другие стены, другие учителя, другие ученики… И я решил стать другим – старательным, успевающим, безупречным. А чтобы стать знаменитым в школьном масштабе, я сотворил стихотворение о школьном субботнике на строительстве фабрики-кухни, и этот опус был помещен