Ведьма - катастрофа и дракон с гномом - Алрия Гримвуд

пахли чужими снами, а яичница имела стойкий привкус тоски. Но для Аберранта и Друзиллы это было почти благодатью после стерильного ужаса «Лазурного Элементаля». Они могли говорить, не боясь, что из-за угла выскочит Гвендолин с очередным сеансом «гармонизации ауры».

И они говорили. Обо всём. О том, как Аберрант в детстве пытался научить говорить своего первого, ещё не фарфорового, плюшевого дракона. О том, как Друзилла в Академии случайно оживила чучело совы в библиотеке, и та месяц преследовало студентов, требуя вернуть книжки, которые они не сдали в срок.

— А наш унитаз? — смеялась Друзилла, глядя в окно на проплывающие поля.

— Как же его забыть, — хмыкнул Аберрант. — Он до сих пор, наверное, пускает радужные пузыри и читает частушки про сантехников.

— Это было мило!

— Это было ненормально. Как и всё, что связано с тобой.

Он сказал это беззлобно, даже с какой-то долей гордости. Друзилла покосилась на него. Он сидел, развалясь на сиденье, его борода была слегка растрёпана ветром, влетавшим в окно, а глаза, обычно такие угрюмые, сейчас были спокойными. Она поймала себя на мысли, что ему так даже больше идет.

— Слушай, Аберрант, — начала она, подбирая слова. — тогда, в автобусе… спасибо, что ты мне поверил.

Он пожал плечами, глядя на свои руки.

— Я видел, ты же чувствуешь вещи. Их душу. Я давно научился это видеть.

Они замолчали. В карете стало тихо, и это молчание было тёплым и густым, как мед. Плечо Друзиллы по-прежнему касалось его плеча, и ни одному из них не хотелось отодвигаться.

Когда на горизонте показались знакомые крыши Тихой Гавани, их обоих охватило странное чувство — не просто облегчение, а настоящая радость. Они ехали домой.

Карета остановилась на знакомой улочке. Они вышли, потягиваясь, и замерли.

Их мастерская «Ремонт с характером» была неузнаваема. На двери висел огромный, кричаще-яркий баннер: «Здесь творят чудеса ВЕЛИКИЕ Друзилла Разрушительная и Аберрант Нежный!» Из открытого окна доносилась громкая, бодрая музыка. А перед входом толпился народ — гномы, эльфы, тролли, люди — и все что-то живо обсуждали.

— Что… что это? — ошеломлённо прошептала Друзилла.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Лина. На ней был жилет с надписью «Менеджер» и такая сияющая улыбка, что на неё было больно смотреть.

— Они вернулись! — закричала она на всю улицу. — Наши звёзды дома!

Толпа разразилась аплодисментами. Аберрант и Друзилла стояли как вкопанные.

— Лина, — начал Аберрант грозным тоном. — Что ты натворила?

— Я? Я сделала вам рекламу! — с неподдельным восторгом ответила она. — Смотрите!

Она втащила их внутрь. Интерьер мастерской изменился до неузнаваемости. Пол был вымыт до блеска. На стенах висели портреты Аберранта и Друзиллы в героических позах (Аберрант смотрел на свой портрет с ужасом — он был изображён с фарфоровым котом в руке). В углу стоял прилавок с сувенирами: куклы, кружки с их лицами, и даже маленькие копии «Бесстыжего Серафима» и «Стыдливого Серафима».

Сами виновники торжества восседали на отдельной, бархатной подушечке. Бесстыжий Серафим смотрел на происходящее с привычным презрением, а Стеснюля пытался спрятаться за его спиной.

— Я ещё организовала экскурсии! — продолжала Лина. — «Посмотрите, где рождается магия хаоса!» Народ в восторге! Мы уже заработали… — она опустила голос до конспиративного шёпота, — …целых пятнадцать золотых!

— Пятнадцать… — Аберрант беззвучно пошевелил губами. Он посмотрел на Друзиллу. Та стояла с открытым ртом, держа в руках кружку со своим изображением, где из её пальцев летели не искры, а сердечки.

— И это ещё не всё! — Лина хлопнула в ладоши. — У нас расписаны приёмы на месяц вперёд! Все хотят, чтобы их вещи «улучшили» великие мастера!

В этот момент в мастерскую вошёл мэр Олдрин.

— А, вернулись! — обрадовался он. — Ну как вам? Отдохнули? А я, пока вас не было, заходил… Мои сапоги начали сами по себе шнурки завязывать. Ужасно неудобно, вечно бантики с узлами получаются.

Аберрант медленно провёл рукой по лицу.

— Лина, — сказал он с неестественным спокойствием. — нам нужно поговорить. Наедине.

Час спустя, когда толпа рассеялась, а музыка была выключена, они сидели в своей, наконец-то тихой, мастерской. Лина, слегка понурившись, но всё ещё сияя, слушала их.

— Лина, мы ценим твой энтузиазм, — начала Друзилла, подбирая слова. — Но мы не хотим быть цирком.

— Но вы же гении! — возразила Лина. — Мир должен о вас знать!

— Мы хотим быть мастерами, — твёрдо сказал Аберрант. — К которым приходят с проблемой, а уходят с неожиданным, но работающим решением. Без баннеров. И уж тем более без кружек.

Лина вздохнула.

— Ладно… Я поняла. Но от сувениров я не откажусь! Они же такие милые! — она потрепала куклу-Аберранта по голове. Тот поморщился.

Когда Лина ушла в другую комнату, унося с собой самые кричащие баннеры, они остались одни. Вечерний свет лился в окно, освещая знакомый, хоть и прибранный, хаос.

— Знаешь, — сказал Аберрант, глядя на свою бархатную подушечку с котами. — Пятнадцать золотых — это, конечно, неплохо.

— Не начинай, — слабо улыбнулась Друзилла. — Я не хочу становиться местной достопримечательностью.

— Слишком поздно, — он кивнул в сторону окна, где группа гномов-туристов, разочарованно пошумев, наконец разошлась. — Но мы можем это контролировать. В меру наших сил.

Он подошёл к верстаку, где всё так же лежали его инструменты и чертежи. Провёл рукой по дереву.

— Я соскучился по этому месту.

— Я тоже, — тихо сказала Друзилла.

Она подошла к нему. Они стояли рядом с мастерской, слушая, как Бесстыжий Серафим начинает вылизывать лапу с громким, раздражающим звуком, а Стеснюля пытается его остановить, испуганно попискивая.

— Добро пожаловать домой, — сказал Аберрант.

— Добро пожаловать домой, — ответила Друзилла.

И в этот момент Аберрант повернулся к ней, положил руку ей на плечо и поцеловал. Это был не стремительный порыв, а медленный, твёрдый поцелуй, полный чего-то такого, что копилось между ними все эти недели — понимания, доверия, усталости от одиночества и радости от того, что оно закончилось.

Когда они наконец разомкнули губы, Друзилла, покрасневшая и слегка запыхавшаяся, прошептала:

— О.

— Да, «о», — согласился Аберрант, и в его глазах стояло лёгкое недоумение, как будто он и сам не понял, как это вышло, но ни капли не сожалел.

Из угла донёсся язвительный голос Бесстыжего Серафима:

— Наконец-то. А то уже плесенью начало пахнуть от этой вашей недосказанности.

И тут же — испуганный писк Стеснюли:

— Ой, простите! Он не хотел! Он просто выражает радость!

Аберрант и Друзилла переглянулись и рассмеялись. Всё было как всегда. Только теперь — немного лучше.

Глава 20. В которой коты объявляют забастовку, а чувства требуют настройки

Первое утро после «того» поцелуя началось с тишины.