Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Разрушенный мир, увиденный глазами такого поэта силы, как Альбер Флокон, не может оставаться инертным миром. В этих фрагментах, в этих обломках еще сохранился динамизм. Предметы – это зародыши силы. Хаос – всего лишь минутный приступ гнева.

Воображение не может жить в раздавленном мире.

Пляшет или работает кость на гравюре Флокона – и в том, и этом случае она дает нам урок жизни.

Предисловие к «Трактату о резце» Альбера Флокона[162] *

I

С какой выразительностью и ясностью гравер рассказывает нам предысторию руки как инструмента творчества!** От первого штриха на камне пещеры до мира гравюры на меди мы ощущаем его верность правде и мощь провидца. Его искусство правдиво, потому что пронизано энергией, потому что соприкасается с реальным и динамичным материалом. Под острием резца одновременно рождаются сознание и воля. Гравер не может быть пассивным; он ничего не копирует; ему нужно всё производить самому, производить из минимума штрихов, создавать пространства, очерчивая их, порождать объемы, просто накладывая одну перспективу на другую.

Никогда еще возможности конструирования не были реализованы так последовательно и планомерно, как в альбомах гравера-конструктора Альбера Флокона. Его «Трактат о резце» – по сути сборник упражнений, развивающих волю пальцев. За этим чтением даже вконец развращенная ленью рука рвется к работе, жаждет гравировать. И я снова и снова перехожу от текста к иллюстрациям, от иллюстраций к тексту, затрудняясь определить, что лучше читается, что предпочтительнее как наглядное пособие. Разве короткие фразы в тексте не несут на себе отпечаток руки мастера, не дышат энергией резца, который вонзается в медь? И разве гравюрам недостает красноречия, разве они – не тезисы, в которых четко излагается метод воспитания воли к конструированию?

Но философ уже достаточно много – для одной страницы – сказал о своем метафизическом энтузиазме. Теперь он жаждет знания, хочет строка за строкой изучать историю одухотворенного резца, ожившего резца, резца-создателя жизни. Он хочет приобщиться к сознанию резца, к сознанию ремесленника, которому важно правильно выбрать материал для работы. Наш гравер рассматривает их все – от металла до белого листа бумаги.

Всё начинается с гладкой медной пластины, на которую для проверки нужно дохнуть (она может потемнеть от дыхания). Как же она обширна, эта плоскость! Какое пространство для грезы открывает нам медная равнина! И вот появляется лемех, вот острие резца, которое каждое утро оттачивается под бдительным взглядом труженика. Думаю, перед работой он возносит нечто вроде молитвы о даровании ему воли к врезанию. Для гравера всё, что в жизни бывает нежным, в работе должно стать грубым. И я слышу, как он смеется отстраненным смехом над своей грубой нежностью.

II

Разве судьбе всякой воли не присуща некая геометрическая закономерность? Доказательства этого мы получим, размышляя над гравюрами из «Трактата о резце».

На гравюре «Рука-циркуль»[163] мы видим руку, показывающую старинную меру длины – пядь, руку, которая, расставив большой и указательный пальцы, забирает ком глины, потребный для строительства.

Рука на другой гравюре тремя пальцами задает три взаимно перпендикулярных вектора для строящейся вселенной[164]. Флокон вручает нам три перпендикуляра, отвес и угломер: он указывает, где быть балке, а где – опорному столбу. В его лице нами управляет геометрия.

А эта гравюра пятью растопыренными пальцами призывает свободное пространство поместиться внутри додекаэдра![165] Какая глубокая пифагорейская символика скрыта в этом твердом теле с двенадцатью гранями и с перспективами, на которые указывают нам пальцы! И разве в том, что эта рука изображена на фоне реки с прибрежными тростниками, не заключена некая планетарная истина?

А здесь мы видим другой додекаэдр, сорванный, будто геометрический плод некоей рациональной грезы![166] Яблоко с его аппетитной податливой округлостью становится геометрическим телом в сильной руке. Предметы с философской точки зрения располагаются здесь между природой и мерой, между грезой и созиданием. Как не вспомнить «Меланхолию» Дюрера*** с ее математическими штудиями![167] Когда оба гравера, давнишний и сегодняшний, наделяют предметы космической аурой, ими управляет греза, взявшая в союзники мистические измерения. Многогранник Альбрехта Дюрера и додекаэдр Альбера Флокона – два фундамента организаторских грез.

Впрочем, мощь организаторской воли ощущается во всем «Трактате о резце». Взгляните, например, на страницы, посвященные ученичеству, где гравюры представляют нам в последовательных геометрических измерениях человеческий многогранник[168]. Форма становится реальностью постепенно, в процессе геометрической подготовки, в гармоничном распределении планов. Мастер превращает поверхности в зеркала, и мы видим торс, который выстраивается благодаря своему стремлению отразиться, стремлению разделить мир материи и мир света с помощью основных законов геометрии.

Очевидно, взыскательному художнику необходимо освоить все тонкости прямолинейного гравирования, прежде чем его рука, достигшая мастерства, рискнет взяться за бесконечно соблазнительные кривые. Но и тут властвуют законы геометрии. Линии, проводимые гравером, стремятся к самостоятельности; у резца всегда есть тайное желание продолжить движение, завершить завиток. Когда приходится обрывать стружку, ему больно. Воля, которая его направляет, не любит лишних пересекающихся движений. И вот линии закругляются, кривые заявляют о верности своему принципу – кривизне. В итоге скругленные формы, напоминающие контуры человеческих тел, заполняют всю страницу, постепенно давая нам освоить иерархию огибающих, анатомию обводок; резец, словно человек, рассказывает нам про тень и свет с такой убедительностью, что наш глаз одновременно воспринимает формы и объемы. Глаз любит правильное сочетание объемов. Человеческая рука, рука гравера провела борозды именно там, где нужно, притушила лишние источники света. Больше никакого мерцания, всё действует в согласованном ритме. Гравюра объясняет нам смысл иерархии движений, открывает великие динамические истины Вселенной. В гравюре отдельные формы неизбежно интегрированы в некий ансамбль. Этот принцип интегрирования форм кажется мне одним из преимуществ гравюры. Только так формы могут удержаться на листе – не порознь и не полностью слившись вместе, а как различимые части единого целого. В правильно выстроенных гравюрах я усматриваю своеобразный вариант теории форм, примененный в психологии. По-видимому, имело бы смысл создать теорию мощной формы – именно мощной. Гравированные формы наполнены энергией. Это энергия геометрической воли. И здесь Альбер Флокон – мастер своего дела. Он дает зримое воплощение своего рода геометрической грезе****. Завороженный красотой геометрии, умеющий слышать, как зарождающаяся форма взламывает изнутри формы, которые уже сложились, Флокон – истинный гравер-геометр, гравер, владеющий тайной перспективы. Он инстинктом познаёт грезы разума.

Философия гравера: «Воздушные замки»[169] *

Я люблю гравюру как таковую,