Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

выглядел всегда гораздо младше, чем был на самом деле. Честно говоря, и про отца его Якова я только от папы тогда услыхала, а потом что-то ни разу разговор о нем не заходил, да и о Мокошкиных вообще. Хотя, казалось бы, из одной деревни, должны держаться вместе, хоть знать друг друга чуть ближе, чем остальные… Но я правда ничего такого не знала или не помнила, хотя папа утверждал, что должна была, раз уж он-то помнил, и очень удивлялся моей якобы дырявой памяти. Напоминал, как кто-то из знакомых в шутку говорил, что, мол, вот для вашей девочки, то есть меня, жених – Коля Мокошкин, а мама как на этого знакомого рявкнет: «Нам такой жених не нужен!»

– Как можно такой смешной момент не помнить? – сокрушался папа, стараясь, правда, ударяться в эти воспоминания не при маме. – Когда еще увидишь свою мать, орущую на чужих людей? Когда еще увидишь мать девочки, которой зятья не нужны?

И папа искренне смеялся.

Ну, понятное дело, в его памяти не задерживались только неприятные, по его мнению, моменты, а вот такие смешные, опять-таки по его мнению, очень даже застревали.

Но если думать про этих деревенских знакомцев, как про тех родственников из моих кошмаров и бабушкиных предостерегающих рассказов, то вполне понятно нежелание этих Мокошкиных водиться с нами. И мое нежелание помнить про них всех. Про этих потомков колдунов и ведуний, про желающих знаться со всякой нечистью.

Были у бабушки не только деревенские родственники, но и городские. Правда, поскольку мама с папой особо с ними не общались по каким-то мне неведомым причинам – не ссорились, просто не интересовались, – я тоже знала их плохо, и хотя бабушка таскала меня на какие-то семейные торжества своей родни, когда еще Илюшка не родился, я по малолетству почти все забыла. И на редких фотокарточках не могу опознать ни места, ни времени, ни людей, там изображенных, – кроме самой себя и бабушки, – даже если они со мной в обнимку. Даже детей, которые, по сути, мои сверстники и родня.

Если подумать, то в принципе мои родители не особо жаловали родню, за исключением бабушки. И знала я о своих родичах большей частью по рассказам.

Зато, без всякой логики, бабушка вечно привечала, оправдывала и относилась снисходительно к проступкам не самых хороших людей мужского пола. Она не ругала, даже за глаза, Лениного мужа, хотя и обсуждала его, и показывала свое неодобрение. Неодобрение, и только. Я даже однажды застукала бабушку, когда она наливала рюмочку Ленину на опохмел. Мой вопросительный взгляд она проигнорировала, только сверху рюмочки положила кусочек черного хлеба.

То же относилось и к ее непутевым родственникам. Она испытывала удовлетворение от факта, что у нее в семье все в порядке, но однозначно осудить какого-нибудь явного хулигана или даже пригрозить ему – этого не было.

Зато для моего папы у бабушки были приготовлены всевозможные тещины уловки, несправедливые по отношению к нему и собственной дочери. Если уж на то пошло, то с отрицательными мужскими персонажами я впервые столкнулась именно в бабушкиной квартире с соседями, и напрямую к нашей семье они никакого отношения не имели. Я не понимала, почему бабушка изначально так негативно была настроена к моему папе, а потом пыталась это объяснить элементарной ревностью, ведь, судя по маминым рассказам, бабушка была уверена, что маме совершенно незачем выходить замуж, от этого одни проблемы, а им вдвоем куда как лучше.

Когда мы с бабушкой стали жить вместе постоянно и я испытала подобное отношение на себе, ревность перестала быть окончательным объяснением, хотя я вовсе не представитель мужского пола. Вероятно, мужские персонажи с неподобающим поведением волновали и пугали меня гораздо сильнее женских, поэтому бабушкина совершенно противоположная реакция вызывала такое отторжение, – ребенком я подсознательно боялась, что в случае неприятной ситуации бабушка может встать не на мою сторону.

На самом же деле бабушка руководствовалась совсем другими критериями.

Глава 12

Бабушкина двоюродная сестра среди своих носила прозвище Ирка-Достань-воробышка. Среди низеньких родственниц она вымахала самая высокая, могла бы заниматься баскетболом или в манекенщицы пойти, но всю жизнь проработала инженером в конструкторском бюро. Роста своего стеснялась еще с юности, когда возвышалась над сверстницами и казалась старше, чем есть на самом деле. Она вообще всегда была какая-то стеснительная, чуть что – в слезы, сутулилась, безрезультатно старалась спрятаться, но куда там – с таким ростом в толпе не затеряешься. Несмотря на прозвище, в семье к ней относились снисходительно-покровительственно, особенно моя бабушка.

Ирка-Достань-воробышка сравнительно поздно, по тем временам, вышла замуж за сослуживца, ничем не примечательного, зато почти одного с ней роста, – кажется, это был один из основных критериев при выборе его в мужья. Рождение сына оба супруга восприняли как невероятное счастье и избаловали дитя донельзя. И бабушкин племянник, разумеется, вырос с осознанием собственного величия, что в итоге привело его к беспорядочной жизни, где большую роль играли выпивка и карты. Бабушка относилась к непутевому племяннику столь же снисходительно-покровительственно, сколь и к своей сестрице, и он не стеснялся стрелять у нее деньжат или просто приходил пожрать, отдохнуть, так сказать, от материнских нравоучений. Только материнских, потому что отец его к тому моменту скончался от инфаркта прямо на рабочем месте, в своем кабинете, и его только на следующий день уборщица обнаружила. Печальная история. После смерти отца Иркин сын совсем распоясался; чего его было жалеть да цацкаться – лично мне непонятно, но, видимо, моя бабушка закрывала какой-то свой гештальт что с сестрой, что с ее отпрыском.

В итоге кончилось все для бабушкиного племянника очень плачевно: особых подробностей не знаю, их тщательно от нас, детей, скрывали, но племянника то ли зарезали из-за карточного долга, то ли он отравился паленой водкой, тоже якобы из-за мести собутыльников.

Ирка-Достань-воробышка была совсем безутешна. Так сильно горевала, что бабушка на время взяла ее жить к себе, чтобы она всегда была на людях и ничего с собой не сотворила.

Целыми днями несчастная мать разговаривала только о своем прекрасном, так рано покинувшем этот свет сыночке. Дошло до того, что она отказывалась верить в его смерть и убеждала вольных, а чаще невольных слушателей, что в гробу лежал совершенно другой человек, что произошла ошибка, а сын обязательно вернется. Ну загулял просто, дело молодое, с кем не бывает. Даже оставила записку в опустевшей квартире,