Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер

для себя вопросом. Язык – язык Каэйру в приведенной цитате, как и во всей его поэзии, – столь же простой, имитирует простоту растительного существования, от которого он, однако, отделен бездной символического выражения, жаждущего собственного уничтожения и разрушения перегородок между ним и простой метафизикой растений. Эта тоска, конечно, обречена, потому что она озвучивает конец поэзии и спуск в тишину, которая имитирует, но всё же далеко не достигает абсолютного безмолвия растений.

Словно предвосхищая невозможное желание Франсиса Понжа, который хочет потерять голову, подражая безглавому растению, Пессоа восхваляет вегетативную метафизику: «Метафизика? Какая метафизика у этих деревьев? / Быть зелеными и пышными, иметь ветви / И приносить плоды в нужное время… / Но какая метафизика может быть лучше, / Метафизика незнания, для чего живешь, / И незнания, что не знаешь?»[111] В «метафизике деревьев» на карту поставлено гораздо больше, чем обычное приписывание невинности вегетативной жизни; Каэйру намекает на непривативное измерение бездумного способа бытия и соответствующее указание на то, что само мышление есть дефект или болезнь, аномалия или пробел в порядке существования. Неявно соглашаясь как с Ницше, для которого пустое созерцание – это болезнь, так и с Хайдеггером, который поддерживает идею о том, что теоретическая установка – это болезненный результат провала в практическом отношении с подручным, Каэйру дважды утверждает разрыв между жизнью и формальным знанием, между существованием и раздумьями о его смысле или цели. («Метафизика незнания, для чего живешь, / И незнания, что не знаешь».) Пространственный и практический вегетативный смысл, лишенный сознания и самосознания, завершает децентрирование метафизики в растительной жизни и гордо демонстрирует отсутствие внутренней сущности, которая была бы скрыта за поверхностным уровнем ее феноменальной явленности. Что мы можем узнать из «ясной простоты» растений, – так это поверхностный по своей сути способ жить, который нас, людей, редко удовлетворяет, даже если мы ведем такое существование в течение значительной части своей жизни.

Описанный Пессоа идеал субъективной поверхностности – это только один аспект онтологической простоты вегетативного бытия. Другой аспект может быть обозначен как «объективная поверхностность», которая выражает чистую феноменальность и экстериорность растений (для самих себя). С метафизической точки зрения, растительная жизнь объективно поверхностна, поскольку не может похвастаться глубокой сущностью – иначе говоря, растение может отбросить практически любую из своих частей без того, чтобы эта потеря стала смертельно опасной. Автор «De plantis» первым обратил внимание на это озадачивающее поведение различных частей растения, таких как листья и плоды, которые «часто опадают с них, даже если их не отрезают» (318b10–15). Нет ничего необычного в том, что растение может распадаться на части, опадать или отпадать от себя, не ставя под угрозу свое существование; его временный ассамбляж не лежит поверх более глубокого единства, не скрывает более глубокого (метафизического) истока органической жизни. Забегая вперед, скажем, что объективная поверхностность растений указывает на их постметафизическую, самодеконструктивную онтологию.

В отличие от Феофраста, в самом начале своего «Исследования», превозносящего сложность растений, у которых, кажется, нет неотъемлемых частей, псевдо-Аристотелю не по себе от такого вывода. Последний, вместо того чтобы определять всё вегетативное существо в качестве лишенного сущности, подчеркивает параллель между «отделяемыми» частями, сбрасываемыми без ущерба для остального живого существа, и лишними ногтями и волосами у человека. Он возвращает свое мышление в привычное метафизическое лоно (погружаясь в глубину), как только задумывается о роли корня как «истока жизни [aitian zōes]», а стебля, поднимающегося из земли, как того, что «сравнимо с телосложением человека» (319a23–25). Периодическое сбрасывание листьев не представляет опасности для дальнейшей жизни растения, которое благодаря этой жертве фактически выживает в суровые времена года. Но отделите его от жизненного истока (или «причины»), и оно тут же погибнет – так утверждает ранний виталистский эссенциализм, положивший начало взгляду на растение и животное как на организмы, или живые тотальности, чьи органические части подчинены требованиям целого. Действительно, невидимый корень, пробирающийся в физические глубины земли, сам станет символом метафизики, равноценным идее первоисточника эпифеноменов, составляющих материальную реальность.

Но отличается ли корень от других сущностно поверхностных частей растения? Достижением дерридианской деконструкции является открытие того, что отделяемое, «протезное» и вроде бы излишнее дополнение представляет собой отвергаемый исток того, что оно дополняет. В растении лист – само воплощение дополнительности, поскольку он добавляется к стволу и ветвям, чаще всего на временной основе. В «Метаморфозе растений» Гёте логика деконструктивного дополнения avant la lettre разворачивается в отношении статуса листвы в развитии растений. Согласно Гёте, метаморфоз, изменение формы, процесс становления другим, – это не просто одна из многих особенностей растительной жизни; метаморфоз есть сама эта жизнь. В этой влиятельной ботанической монографии он выводит примат изменений над стабильностью и идентичностью растения из преобразований листа, чье утолщающееся сжатие дает семя, утончение превращает его в лепесток, а «самое большое расширение» объясняет появление плода[112]. Глубина корня, плодовитость семени, толщина и огромный размер ствола дерева – всё это объясняется исходя из ритмических колебаний листа, который последовательно переживает фазы расширения и сжатия. Все они являются вариациями на тему поверхностного дополнения, которое постоянно становится другим для себя самого.

Из этого вытекают два следствия для онтологии растительности. Во-первых, подобно человеческой телесности, тело растения есть кожа, всего лишь поверхность, порой тонкая вплоть до прозрачности, а иногда толстая и плотная, как бы в память о неорганической природе, к которой она остается относительно близкой[113]. Во-вторых, мистическиая аура семени, принятого за принцип происхождения – в связи с этим достаточно упомянуть увлечение досократиков spermata и захватывающее описание Овидием первозданного хаоса, полного «связанных слабо вещей семян разносущных [discordia semina]»[114], – рассеивается после переворачивания причинно-следственных связей (следствия становятся причинами причины) и приоритетов (первое становится вторым, а второе – первым) в логике дополнительности. Самое поверхностное занимает место самого фундаментального. Лист узурпирует первоначальный статус семени.

Когда Гёте решительно утверждает «плодовитость, которая скрыта в листе»[115], он одновременно принимает абсолютную поверхностность вегетативного бытия и придает новый оттенок загадочному высказыванию Святого Фомы Аквинского: «Жизнь [растений] протекает скрыто»[116]. Тайна этой жизни не в глубинах семени и земли, ибо она прямо на поверхности, той, что открыта взгляду и обращена к свету, – это троп бытия-раскрытым, лист. Но антиметафизический оттенок текста Гёте затмевается досадным навязыванием идентичности растению, чьи различия в форме прослеживаются в том же самом субстрате, лежащем в их основе: «Процесс, посредством которого один и тот же орган оказывается многообразно измененным, назвали метаморфозом растений»[117]. И снова: «Я до сих пор старался сделать по возможности наглядной внутреннюю идентичность различных, последовательно развивающихся частей растений, при величайшем расхождении их