«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

таких очерков я предполагаю написать двенадцать, каждый в объеме от одного до двух листов, восемь из народного и купеческого быта и четыре дворянского. За “Леди Макбет” (купеческого) идет “Грациэлла” (дворянка), потом “Майорша Поливодова” (старосветская помещица), потом “Февронья Роховна” (крестьянская раскольница) и “Бабушка Блошка” (повитуха)» (X, 253). Хотя замысел этот реализован не был, само его наличие свидетельствует о том, что писателя интересовал цельный женский характер. Лесков, размышляя об эмансипации женщин, взвешивал все pro et contra. И если не принять во внимание его размышлений над этой темой, то «Леди Макбет Мценского уезда» – это просто страшная сказка с неявной моралью.

Занимая двойственную позицию по женской эмансипации, соединяя элементы консервативной мысли и мысли прогрессивной, Лесков много писал о «женском вопросе». Среди его статей на эту тему: «Русские женщины и эмансипация» (1861), «О женском отделении нашей типографии» (1863), «Несколько слов ответа домашнему летописцу “Русского слова” по поводу типографских наборщиц» (1863), «Николай Гаврилович Чернышевский в его романе “Что делать?”» (1863), «Загробный свидетель за женщин. Наблюдения, опыты и заметки Н. И. Пирогова, изложенные в письме к баронессе Э. Ф. Раден. С предисловием и послесловием Н. С. Лескова» (1886), «Специалисты по женской части» (1867) и другие.

Лесков обосновывал мысль, что государству экономически выгодно, чтобы женский труд оплачивался хорошо. Он принимал личное участие в судьбах женщин, занявшихся творческими профессиями[121], и судил об их достижениях с профессиональной, а не с гендерной точки зрения: хлопотал о тех, кто вдохновенно трудился, возмущался теми, кто был не способен вести дела.

Одновременно Лесков выступал против того, что понимал как квазиэмансипацию – в этом он усматривал нравственный нигилизм. В статье «Русские женщины и эмансипация», мысли которой позже были проиллюстрированы им в очерке «Леди Макбет Мценского уезда», писатель оппонирует тезису Белинского о том, что «воспитание женщины должно гармонировать с ее назначением, и только прекрасные стороны бытия должны быть открыты ее ве́дению, а обо всем прочем она должна оставаться в милом простодушном незнании»[122]. Лесков настаивает на том, что пропаганда подобного рода взглядов привела к тому, что «убила в самих женщинах естественное стремление к праву разумно пользоваться своею свободой»[123] и к тому, что они стали безнравственно ею пользоваться, нарушая общественные законы, что привело в итоге к толкованию эмансипации как женской безнравственности: «Всё безнравственное, созданное во французском обществе литературою известного направления и деморализированными нравами общества, нашло симпатию между многими русскими женщинами и сделалось известным у нас под именем эмансипации. Это несчастное смешение понятий эмансипации с понятием о нарушении всех нравственных законов и добровольно принятых обязанностей было и есть причиною того, что даже не самые отсталые умы многих европейских стран страшатся женской эмансипации едва ли не более чем занесения в их благополучные страны турецкой чумы»[124].

При этом Лесков признает, что русский гражданский кодекс в отношении прав женщины на владение собственностью прогрессивнее кодексов европейских[125]. В «Леди Макбет Мценского уезда» эта мысль иллюстрируется отнюдь не бедственным положением овдовевшей Катерины Львовны: «Не пропадать же коммерческому делу. Катерина Львовна жена своему мужу законная; долгов в виду нет, ну и следует, стало быть, допустить ее, и допустили. Живет Катерина Львовна, царствует…» (I, 122).

В статье писатель связывает истоки нравственности со свободой, свобода и нравственность, по Лескову, взаимообусловлены: «Рабство, в какой бы форме оно ни выражалось, в виде ли насилия и деспотизма, или в виде “рыцарского любовного служения” и беспрерывной опеки контрольного характера, – всегда плохая почва для развития гражданских добродетелей»[126].

Несвободные люди легко принимают безнравственность за свободу. Новые идеи, пришедшие из Франции, вскружили многим людям головы, и эмансипация стала пониматься ими как свобода от нравственных норм: «Весьма естественно, что русские женщины, нимало не знакомые с законами человеческого права, никогда не останавливавшиеся над его принципами, не вдававшиеся в изучение общественной физиологии, не могли быть разборчивыми в выборе путей к освобождению себя от зависимости, которая становилась им невтерпеж, и бросились искать свободы, ничего не уважая, тем анархическим путем, который наделал столько горя и профанировал у нас слово “эмансипация”. Повторяем: всё это не могло быть иначе при известном социальном положении и служит только доказательством старого афоризма, что рабство растлевает нравы»[127].

Бывший раб становится деспотом, и это правило распространяется и на женщин: «Вырываясь всеми позволительными и непозволительными способами из цепей мужского и семейного деспотизма, русская женщина сама часто делалась самым ярым, самым неистовым деспотом и в семье, и в обществе. Поправ права беззаконные, права, стеснявшие ее свободу, она стремилась упрочить свою самостоятельность попранием чужих прав, нередко самых святых, самых законных, – словом, тех самых прав, которые только что отстояла для самой себя»[128].

В статье Лесков объяснил судьбу обеих Катерин – и Кабановой, и Измайловой. А судьба обеих такова, что без образования, без общественного дела, без интеллектуального кругозора обе они оказались обречены искать в любви не просто утешение, но сам смысл жизни. Но любовь такого рода в большинстве случаев приводит к падению, потому что законного спутника жизни любить оказывается невозможно, а отношения на стороне – безнравственны, да и тоже приводят к разочарованию: «Обман, деспотизм, недостойное предпочтение и разное другое безобразие любимого человека возмущает их; они ищут средства примириться с жизнью и не находят его, потому что все другие интересы жизни чужды им. За пределом семьи нет ничего, что могло бы интересовать их …. Словом, широкий мир мысли и самостоятельного труда неведом им, рожденным для жизни, но воспитанным исключительно “для любви и счастья”»[129].

Эта мысль подтверждается в повести интеллектуальной и нравственной пустотой Катерины Измайловой: героиня томится скукой, но, не имея интеллектуальных и нравственных запросов, не может ее побороть: «Читать Катерина Львовна была не охотница, да и книг к тому ж, окромя киевского патерика, в доме их не было» (I, 98).

В статье «Русские женщины и эмансипация» Лесков замечает: «Сила этого воспитания беспрестанно заставляет их (женщин. – Г. С.) искать жизни только в любви, а любовь не всегда сопутствует жизни …. Кроме того, любовь может быть попрана, разрушена без вины женщины. Тогда начинается борьба чувства с долгом и с разумом, пребывающим в девственном неразвитии и потому не оказывающим сильных сопротивлений. Долго иногда длится эта мучительная борьба, много льется видимых и невидимых миру слез, пока наконец вопрос на жизнь и смерть решится. Наконец неумолимая потребность любить берет верх над рассудком, соображения путаются, расчет теряется, вера в новую любовь, в новую жизнь обхватывает всё существо женщины, неотразимое влечение является во всём своем всесилии