Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

между многими губерниями, так и в их пределах. Ситуация в различных городах была совершенно разной, находясь в зависимости, в частности, от имевшегося у них доступа к ресурсам и характера их промышленности. Как правило, города и села, соседствующие с железными дорогами, по различным причинам, в том числе транспортным, демонстрировали лучшие показатели по сравнению с более отдаленными. Как мы увидим ниже, в сельской глубинке некоторые общины фактически начинали функционировать как самодостаточные автаркии в тех случаях, когда местная экономика переставала справляться с производством и распределением промышленных товаров, а также обеспечивать снабжение продуктами питания в таких местностях, как Тамбовская губерния, где не хватало хлеба.

Кроме того, в аргументах по поводу относительного экономического благополучия Российской империи в годы войны отражается то, что Карл Поланьи описывал на теоретическом языке экономической антропологии как «экономистическое заблуждение»: «формальный» подход, объективизирующий социально-экономические процессы как доступные для измерения статистическими методами и для понимания в первую очередь с точки зрения свойственной им (и отсюда «научной») экономической логики и рациональности[165]. Ошибка здесь заключается не в отсутствии рациональности в процессах экономического обмена и не в неточности совокупной статистики, даже если она подается с достаточной осторожностью, а в представлениях о взаимоотношениях между объективными статистическими показателями, рыночным обменом и реальным опытом повседневной жизни. Даже в экономически благополучных обществах значительная часть населения, как правило, живет на грани или за гранью прожиточного минимума. В условиях дефицита, уже возникшего или прогнозируемого, существенные тревоги, связанные с ним, и его реальные аспекты, так же как и предполагаемые различия в плане экономического благосостояния, не могут быть сведены к статистическим показателям и, соответственно, не являются предметом экономических измерений. Это же относится и к изменчивым процессам производства и распределения, их предполагаемой несправедливости и вытекающим из них конкурирующим представлениям о «справедливости».

Иными словами, Поланьи и прочие авторы утверждают, что производство и обмен всегда являются составной частью отражаемых ими социальных и культурных процессов: например, социальных и культурных взаимоотношений между хозяевами предприятия и рабочими или взаимодействия между селами, обменивающимися друг с другом товарами. Эти процессы влияют и на способы производства товаров и обмена ими. Они отражают и воспроизводят ценности и системы ценностей, задействованные в различных практиках обмена. В формальном экономическом смысле рынки и рыночные цены всегда связаны с «дефицитом»: взаимоотношением между спросом и предложением, каким бы избыточным ни было последнее. Цены приводят доступность в соответствие с «потребностью», если потребность определяется готовностью заплатить, а не нуждой в таких предметах первой необходимости, как еда. Однако ответ на вопрос, работают ли рынки в этом отношении «рационально» или «честно», зависит не только от того, каким образом совершаются трансакции, или от отражаемого ими уровня коммерциализации, но и от материальных, эмоциональных и идеологических элементов, определяющих наличие «дефицита» или «потребности», особенно применительно к индивидуумам и сообществам, ощущающим дефицит важнейших товаров и финансовых ресурсов и потому испытывающим сильный стресс.

С точки зрения экономической антропологии концепции, задействованные в данном случае, можно свести к «субстантивизму» («substantivism») и «встроенности» («embeddedness»)[166]. Кроме того, «рациональные» действия и формальная логика экономического обмена отражают принципиальные представления о прибыли и убытках, встроенные в контекстуализированные культурные ценности и социальные отношения. Они влияют на работу экономики и на производство товаров и обмен ими не слабее, а может быть, и сильнее, чем логика рациональной экономической максимизации, к которой прибегают «формалисты» («formalists») от экономики. Упрощая запутанные дискуссии между формалистами и субстантивистами, можно достаточно уверенно сказать, что наряду с реальной ситуацией, отражающейся в точной и объективной статистике, на то, каким образом экономики распределяют товары и управляют материальным благосостоянием и какой смысл они вкладывают в понятия нужды и социального обеспечения, влияют также принципиальные ценности и социально и культурно встроенные экономические процессы[167].

Таким образом, с субстантивистской точки зрения стремительная индустриальная модернизация России накануне Первой мировой войны являлась итогом не только рациональных инвестиций, но и попыток практического воплощения конкретных представлений о «рациональном» производстве, то есть согласованных усилий по рационализации трудовых практик и отношений с целью повысить их продуктивность. Как показывает Хизер Хоган, изобретение табельных часов и внедрение тейлоризма, в основе которого лежал научный подход ко времени и движению, привели к радикальной перестройке трудового опыта на многих предприятиях[168]. Этому же способствовали дальнейшая капитализация частной промышленности, ставившая во главу угла снижение окладов и других издержек ради максимизации прибыли, и распространение различных практик коммерческого маркетинга, наподобие тех, которыми прославились коммивояжеры, торгующие швейными машинками «Зингер». В этом смысле российская экономика к 1914 году подверглась лишь частичной коммерциализации. На временной шкале между «примитивными» и «сильно коммерциализированными» рыночными системами она занимала промежуточное положение, будучи «смешанной» системой, для которой характерно присутствие рядом с региональными и национальными коммерческими рынками минимально конкурентных или неконкурентных местных форм обмена с ярко выраженным гендерным началом — например, когда крестьянки в один и тот же день и на одном и том же месте торгуют одним и тем же либо почти одинаковыми товарами, запрашивая за них «справедливую», то есть по сути одну и ту же цену[169].

Согласно определению, которое дают историки экономики и антропологи, для сильно коммерциализированных систем характерны полноценный денежный обмен, торговля на большие расстояния, высокоразвитые формы менеджмента и администрации и относительная обезличенность процессов обмена. Производство и распределение товаров, особенно в крупных городах, взаимосвязано с национальной политикой и политической властью. В рамках сильно коммерциализированных рыночных систем процессам рыночного обмена подчинен целый спектр экономических и социально-экономических функций. Рабочая сила подвергается коммодизации и обмену; инвестиции и капитализация предприятий служат предметом торга; товары, равно как и коммодизированная рабочая сила, являются взаимозаменяемыми благодаря хорошо развитой денежной системе. Все это способствует росту производства и распределения товаров и сокращает дефицит. В ходе этого процесса само понятие «рынок» подвергается валоризации как важнейшее социальное благо само по себе[170].

В противоположность этому, менее или минимально конкурентные рыночные системы (и потому с точки зрения экономики более «примитивные») характеризуются непосредственным личным обменом, основанным на доверии, ограниченной продуктивностью и по сути своей неэластичным спросом. То, что производится, потребляется либо обменивается на другие необходимые товары. Рынок в данном случае служит местом бартерного обмена или других относительно личных трансакций. Под самим понятием «рынок» обычно подразумевается социальное взаимодействие на физическом рынке, включающее самые разные виды деятельности и практики, непосредственно не связанные с торговлей. Кроме того, в рамках частично коммерциализированных рыночных систем местные общины-порталы (gateway communities) склонны создавать различные монополистические системы распределения товаров, включая черные и серые рынки, в случае дефицита товаров обеспечивающие наибольшую прибыль сплоченным сетям