История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Вителлий не был жаден до денег. Он простил недоимки, не стал отбирать подарки, полученные от его предшественников, и разрешил пользоваться ими. Он не питал ненависти к памяти Гальбы и Отона, своих врагов, и разрешил хождение монет с их изображениями, как и с изображениями Нерона. Вот несколько похвальных черт, если бы он не запятнал их низкими поступками, особенно обжорством – своей страстью, доведенной до позорных крайностей [1]. Он считал себя императором лишь для того, чтобы есть. Он регулярно устраивал четыре обильных трапезы в день, очищая желудок рвотой, чтобы снова есть. Он обложил данью все земли и моря, откуда ему непрерывно доставляли самые изысканные яства. Местности, через которые он проезжал, разорялись; знатнейшие граждане разорялись, принимая его. Он распределял расходы одного дня на несколько домов: завтракал в одном, ужинал в другом. Но подать была тяжела: один обед стоил четыреста тысяч сестерциев (пятьдесят тысяч франков). Гости изнемогали от обилия яств. Вибий Крисп, заболев и избежав этих убийственных пиров, радовался: «Я бы умер, если бы не заболел».

Чтобы собрать здесь все, что касается чудовищной прожорливости [Вителлия], я добавлю несколько деталей, предоставленных Светонием и Дионом. Луций Вителлий устроил своему брату-императору пир, на котором было подано две тысячи рыб и семь тысяч редчайших и изысканнейших птиц. Сам император торжественно посвятил серебряное блюдо, которое из-за его огромных размеров назвал «щитом Минервы»; он наполнил его исключительно печенью очень нежной рыбы, мозгами павлинов и фазанов, языками птиц с красным оперением, которых древние называли феникоптерами [фламинго], и молоками мурен. Это блюдо сохранялось как примечательный памятник до времен императора Адриана, который велел его переплавить. Расходы на такой стол были огромными, как легко понять, и Дион оценивает их в девятьсот миллионов сестерциев [2] – что составляет сто двенадцать миллионов пятьсот тысяч турских ливров за восемь месяцев правления Вителлия. Можно было бы подумать, что его стол мог его насытить и что он питался достаточно хорошо, чтобы есть только во время трапез. Но для него был хорош любой повод. Во время жертвоприношений он почти с углей срывал мясо жертвенных животных и священные лепешки. Если на улице он видел выставленные на продажу остатки вчерашнего жаркого, он набрасывался на них и ел на ходу. При таком императоре дисциплина не могла не разлагаться. Солдаты, вдохновленные его примером и презирая его личность, предавались разгулу и топили в удовольствиях привычку к труду и упражнения в добродетели.

Чтобы к презрению добавить ненависть, Вителлий соединил с низостью своего поведения жестокость. Тацит дает понять, что поначалу он не был к этому склонен и что его подстрекали дурные советы брата и уроки тирании, которые давали ему придворные. Но его характер был весьма восприимчив к подобным впечатлениям. Почти такой же глупый, как Клавдий, он не имел его доброго инстинкта, и эта мягкая, трусливая душа умела не только бояться, но и ненавидеть.

Первым это испытал Долабелла. Наследник знаменитого имени, родственник Гальбы, которого некоторые считали возможным кандидатом на усыновление, он по этим причинам, как я уже говорил, стал подозрительным для Отона, который сослал его в Аквинум. Смерть Отона показалась Долабелле сигналом к освобождению, и он вернулся в Рим. Плавтий Вар, бывший претор, один из его близких друзей, с подлостью обвинил его перед Флавием Сабином, префектом Рима, в том, что он, разорвав свои цепи, хотел предстать перед побежденными как вождь, готовый возглавить их. Он также обвинил его в попытке подкупить верность когорты, охранявшей Остию. Это были голословные обвинения, и сам обвинитель, терзаемый угрызениями совести, отрекся от своих клеветнических измышлений и попытался, но слишком поздно, исправить причиненный вред. Флавий Сабин оказался в затруднительном положении и не знал, как поступить. Триария, жена Вителлия, женщина властная и жестокая сверх обычной меры своего пола, запугала его своими речами и дала понять, какой опасности он подвергается, если попытается создать себе репутацию милосердного за счет безопасности принцепса. Сабин, мягкий по характеру, но нерешительный и легко поддающийся страху, чтобы не показаться защитником обвиняемого, толкнул его в пропасть и значительно усугубил его вину в докладе императору.

Я уже говорил, что Петрония, бывшая замужем за Вителлием, после развода с ним стала женой Долабеллы. Это было старым поводом для ненависти, который Вителлий не забыл, и, соединившись со страхом, он решил избавиться от ненавистного и опасного соперника. Он вызвал Долабеллу и тайно приказал офицеру, который должен был его сопровождать, вести его через Интерамну и убить в этом городе. Убийце показалось, что промедление слишком затянулось, и в первой же гостинице он сбил его с ног и заколол. Этот акт жестокости создал мрачное впечатление о новом правительстве, которое начало заявлять о себе такими деяниями.

Триария вызвала значительную часть общественного негодования. Ее наглость становилась еще более возмутительной на фоне мягкости Галерии, жены императора, которая избегала усугублять страдания несчастных грубым обращением. Секстилия, мать Вителлия, также заслужила уважение добродетелью, достойной лучших времен. На первые письма, полученные от сына, достигшего власти и удостоенного имени Германика, она сказала, что родила не Германика, а Вителлия. И впоследствии ни блеск высокого положения, ни угодливость всего города не смогли вывести ее из скромности ее состояния. Недоступная радости, она чувствовала только несчастья своего дома.

Клувий Руф, проконсул Испании, присоединился к Вителлию, уже выехавшему из Лиона. Он не был без тревог, зная, что его пытались представить подозрительным, как человека, который вел себя нерешительно между двумя претендентами на империю, с тайным намерением создать себе в Испании независимое положение. Клувий был человеком умным и изворотливым, богатым и влиятельным, и он настолько преуспел, что даже добился наказания своего доносчика, вольноотпущенника принцепса. Тем не менее, он не был возвращен в свою провинцию, что могло бы вызвать подозрение (если бы Тацит не утверждал обратное), что Вителлий сохранил к нему некоторое недоверие. Как бы то ни было, Клувий остался в свите императора и еще некоторое время управлял Испанией заочно.

Требеллий Максим, командующий легионами в Британии, не был удостоен таких почестей. Мятеж в его армии вынудил его бежать и принести свои жалобы Вителлию. Они не были услышаны, и ему на смену был назначен Вектий Болан, человек, мало способный восстановить дисциплину среди мятежников, но свободный от пороков [3], враг несправедливости и насилия, который, если и не сумел заставить уважать свою власть, по крайней мере, заслужил любовь подчиненных.

Гордость побежденных легионов вызывала у Вителлия беспокойство. Казалось, что их вынужденная покорность ждала лишь случая сбросить ярмо принуждения и перейти к мятежу. Меры были приняты мудро, чтобы предотвратить беду без волнений и без применения суровых мер. Было опасно оставлять эти войска вместе: их разделили. Четырнадцатый легион, который проявлял наибольшую строптивость и даже утверждал, что не был побежден, поскольку в битве при Бедриаке участвовал лишь отдельными отрядами, был отправлен обратно в Британию, откуда его вывел Нерон. Остальные также были удалены из Италии и размещены на значительных расстояниях, за исключением тринадцатого легиона, которому было приказано работать на строительстве амфитеатров в Кремоне и Болонье для гладиаторских боев, которые Валенс и Цецина должны были устроить в этих городах. Ибо Вителлий никогда не был настолько занят делами, чтобы забыть о удовольствиях [4]. Батавские когорты, которые почти находились в состоянии открытой войны с четырнадцатым легионом, сначала получили приказ сопровождать его: замысел состоял в том, чтобы частыми стычками усмирить их гордость. Они слишком хорошо справились с этой задачей, и в Турине случайный инцидент разжег взаимную ненависть между ними и легионом, едва не приведя к вооруженному столкновению. Поэтому пришлось разделить эти враждебные войска, и батавские когорты были отправлены в Германию, где