Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

блохастая! Кукловод хренов! А ну отвали от моего двуногого! Он мой! Понял⁈ Мой напарник, мой человек, моя ответственность! И я не позволю какой-то развалине лапать его своими грязными ментальными щупальцами!

Архивариус не ответил, потому что, конечно, он не слышал Фырка — духа больницы мог слышать только я. Окружность продолжала расширяться, её край подполз уже совсем близко, и я чувствовал, как давление на моё сознание усиливается с каждым мгновением, как трещины разбегаются по моей ментальной защите.

Серебряный лежал у стены, и я видел, что он тоже в сознании, но абсолютно беспомощен — его губы шевелились, словно он пытался произнести какое-то заклинание или выстроить защиту, но сил не осталось, все резервы были исчерпаны ещё до этого удара. Ордынская скрючилась рядом с койкой, без сознания, с бледным как мел лицом. Помощи ждать было неоткуда.

Я понял это с той кристальной ясностью, которая иногда приходит в самые паршивые моменты жизни: мы проиграли. Сделали всё, что могли, выложились по полной, почти победили — и всё равно проиграли, потому что противник оказался сильнее, хитрее, опытнее.

Столетия практики против нескольких месяцев моего пребывания в этом мире. Смешно было надеяться на другой исход.

Давление усилилось ещё, и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает сдаваться, как последние бастионы моего «я» готовятся капитулировать перед превосходящими силами противника…

— Нет! — голос Фырка разорвал тишину, и в нём было что-то новое, что-то, чего я никогда раньше не слышал. Решимость Это была она. — Нет, нет, нет! Не позволю! Слышишь ты, тварь⁈ Не позволю! Он мой! Мой двуногий! И пока я существую, ты его не получишь!

Я хотел крикнуть ему, чтобы остановился, чтобы не делал того, что он явно собирался сделать, но проклятое тело по-прежнему не слушалось, и я мог только смотреть, как маленький синий комочек шерсти — мой друг, мой напарник, существо, которое раздражало меня каждый день и без которого я уже не представлял своей жизни — начинает светиться.

Фырк раздувался, увеличивался в размерах, и свечение становилось всё ярче, пока не стало почти невыносимым для глаз. Он собирал всю свою энергию — энергию духа больницы, накопленную за бог знает сколько лет существования — в один концентрированный заряд.

— Фы-ы-ырк… — мне всё-таки удалось выдавить из себя этот хрип, это жалкое подобие крика. — Нет… не надо…

— Прости, двуногий, — он повернул ко мне мордочку, и на ней была улыбка, настоящая улыбка, которую я никогда раньше у него не видел. — Но это единственный способ. Ты же знаешь, я всегда говорил, что ты безнадёжен без меня. Так вот — я соврал. Ты справишься. Ты сильный. Сильнее, чем думаешь.

И он рванулся вперёд — маленькая ослепительная комета, летящая прямо в сердце окружности, в центр того кошмара, откуда исходила власть Архивариуса.

Взрыв был беззвучным, но от этого не менее страшным — ослепительная вспышка белого света, которая на мгновение затопила всё вокруг, выжигая фиолетовое марево, разрывая окружность на части, обрушивая канал связи. Давление на моё сознание исчезло мгновенно, как будто кто-то перерезал невидимую нить, и я наконец смог вдохнуть полной грудью.

А потом свет погас, и наступила тишина.

* * *

Семён Величко бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и сердце у него колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и ускачет куда-нибудь в более безопасное место.

Он только что сдал раненого мага санитарам наверху — парень был плох, но жить будет, если вовремя доставят в реанимацию — и теперь мчался обратно вниз, потому что там оставался Илья, там оставались Тарасов и Ордынская, там происходило что-то, чего Семён не понимал, но чувствовал всем своим существом.

На полпути вниз здание содрогнулось.

Не как при тех ментальных ударах, которые вырубали людей, а по-другому — глубоко, основательно, словно сама земля под фундаментом на секунду потеряла плотность и тут же обрела её снова. Семён схватился за перила, чтобы не упасть, и замер, вслушиваясь в гулкое эхо, которое ещё несколько секунд гуляло по лестничной клетке.

А потом тишина.

Странная и неправильная. Не та тревожная тишина, которая бывает перед бурей, а другая — тишина после. Тишина, в которой уже ничего не происходит. Тишина пустого поля, где недавно отгремел бой.

Семён побежал быстрее.

Он влетел в помещение и остановился на пороге, потому что увиденное заставило его ноги приклеиться к полу.

Комната была разрушена — это он видел и раньше, ещё до того, как они с Тарасовым вытаскивали раненых. Но сейчас в ней что-то изменилось. Свечение, которое закручивалась над койкой, исчезла без следа. Фиолетовое свечение погасло. Лампы аварийного освещения мерцали ровно, без того зловещего подмигивания, которое было раньше.

И все лежали.

Серебряный лежал у дальней стены, без сознания, с запёкшейся кровью на лице. Ордынская рядом с койкой, свернувшись в позу эмбриона, бледная до синевы, но грудь поднималась и опускалась, значит, дышит.

Орлов — на койке, неподвижный, но тоже дышащий, и лицо у него было почти спокойным, без той гримасы боли, которую Семён видел раньше.

И только Илья Разумовский медленно, очень медленно поднимался на ноги посреди всего этого разгрома.

Он стоял неуверенно, покачиваясь, как человек, который только что пережил сильнейшее потрясение и ещё не до конца понимает, где находится. Видимо, потерял где-то по дороге — рубашка порвана, на виске кровь, волосы торчат во все стороны.

Но не это заставило Семёна похолодеть.

Лицо. Выражение лица Ильи. Он смотрел в одну точку. Туда, где над койкой Орлова ещё недавно крутилась воронка и в его глазах было что-то такое, от чего Семёну захотелось отвернуться.

Пустота.

— Илья? — Семён сделал осторожный шаг вперёд, не зная, что говорить и как себя вести. — Ты… ты в порядке?

Разумовский не ответил. Он продолжал смотреть в ту точку, где ничего не было, и губы его беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.

Глава 9

Первое, что я почувствовал — это свет.

Не тот агрессивный, фиолетовый свет из кошмаров, от которого хотелось зажмуриться и спрятаться под одеяло, а мягкий, рассеянный, какой бывает в хороших больничных палатах, где архитекторы подумали о пациентах, а не только о бюджете. Свет лился откуда-то справа, и даже сквозь закрытые веки я ощущал его тепло на лице.

Голова гудела — не сильно, скорее как отголосок вчерашней головной боли, чем как сама боль, — и во рту