История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

мы встретим их позже и увидим, как они станут главной опорой восстания Цивилиса. Что касается преторианцев, которые были крайне преданы Отону, Вителлий распустил их, но без бесчестья, чтобы не ожесточить их. Однако эта предосторожность не помешала им снова взяться за оружие, как только движение в пользу Веспасиана набрало силу, и они значительно укрепили эту партию.

Поведение Вителлия по отношению к побеждённым легионам не заслуживает ничего, кроме похвалы. Но распущенность, которую он поощрял в собственных войсках, причинила бесчисленные бедствия. Под началом вождя, вечно погружённого в вино, которому всё было безразлично, кроме еды и питья, чей дом напоминал непрекращающиеся вакханалии, офицеры жили в таком же разврате, а солдаты следовали их примеру. Отсюда – всевозможные злодеяния, совершаемые этими буйными войсками в землях, через которые они проходили: похищения людей, грабежи, насилия и жестокости. И когда Вителлию докладывали о подобных происшествиях, он лишь находил в них повод для шуток.

Наконец, ярость этих недисциплинированных солдат обратилась против них самих. По прибытии Вителлия в Павию между ними вспыхнуло жестокое восстание, начавшееся с простой шутки, но переросшее в кровавую схватку. Вот как это произошло:

Легионер и галл из вспомогательных войск вызвали друг друга на борьбу в шутку, ради упражнения. Галл, одержав победу, стал оскорблять поверженного противника. Зрители, которых было множество, вступились в спор; страсти разгорелись, обе стороны схватились за оружие, и легионеры перебили две когорты вспомогательных войск. Резня продолжилась бы дальше, если бы в этот момент вдали не показалось облако пыли и отряд вооружённых людей. Все решили, что это XIV легион возвращается, чтобы атаковать лагерь и дать бой. Страх перед общим врагом успокоил враждующих и разъединил сражающихся. Заблуждение было раскрыто, но оно уже принесло спасительный эффект. То, что приняли за вражеский отряд, оказалось арьергардом собственной армии.

Неугомонная и неукротимая ярость солдат лишь сменила объект. Вителлий в этот момент пировал вместе с Виргинием. Внезапно мятежники обвинили встреченного ими раба Виргиния в том, что он подослан убить императора, и стали громко требовать смерти его господина. Хотя Вителлий, по своей трусливой подозрительности, был склонен верить худшему, в невиновности Виргиния он не сомневался. И всё же ему с трудом удалось спасти его от гибели. Виргиний был мишенью всех мятежей. Солдаты восхищались его доблестью и уважали его, но не могли простить ему мнимого оскорбления – отказа принять от них императорскую власть.

Вителлий, казалось, сам поощрял их буйство. На следующий день, приняв послов сената, которых велел ждать себя в Павии, он отправился в лагерь и вместо того, чтобы осудить бесчинства солдат, похвалил их рвение и преданность, к великому негодованию вспомогательных войск, которые с горечью видели, как безнаказанность лишь укрепляла высокомерие легионеров.

Поскольку война казалась полностью завершённой, Вителлий задумался о сокращении своих войск, численность которых была огромна, а содержание истощало казну и лишало императора возможности выполнить данные им обещания о щедрых наградах. Сначала он распустил все галльские ополчения, набранные, по словам Тацита, скорее для численности, чем в надежде на реальную пользу. Затем он сократил старые части – как легионы, так и вспомогательные войска; запретил новые наборы и предложил увольнения всем желающим. Тацит осуждает эту меру как вредную для государства, ослабляющую его мощь, и как неприятную для солдат, чья нагрузка возрастала, поскольку обязанности распределялись между меньшим числом людей. Экономия, по мнению историка, не оправдывала таких последствий, и он апеллировал к древним принципам, согласно которым опорой государства считалась доблесть, а не деньги.

Из Павии Вителлий отправился в Кремону, где Цецилия приготовила для него празднество и гладиаторские игры. Другое зрелище возбудило его варварское любопытство, и он поехал на поля Бедриака, чтобы своими глазами увидеть доказательства своей победы. Ужасное зрелище предстало перед ним: через сорок дней после битвы земля была усеяна разбросанными конечностями, обезглавленными телами, трупами людей и лошадей, разлагающимися на солнце; почва пропиталась чёрной запёкшейся кровью; плодородные поля были полностью опустошены – деревья срублены, посевы уничтожены. Среди этих мрачных и отвратительных останков кремонцы, словно издеваясь над человечностью, усыпали дороги розами и лавровыми ветвями, а через определённые промежутки воздвигли алтари, на которых жгли благовония и приносили жертвы. Великая радость и ликование вскоре обернулись для них горькой скорбью и слезами.

Валент и Цецина сопровождали Вителлия повсюду, показывая ему самые значимые места сражения. «Здесь легионы сошлись врукопашную, здесь ударила конница, а с этой стороны вспомогательные войска зашли во фланг врагу». Офицеры наперебой хвалились подвигами, приукрашивая ложь и преувеличивая правду. Солдаты предавались буйному веселью, сходили с дороги, разглядывая места, где сражались, и с восхищением рассматривали груды оружия и трупов. Некоторые, впрочем, растрогались, видя превратности человеческой судьбы, и на их глазах выступили слёзы. Но Вителлий не показал ни капли сострадания. Он внимательно осматривал все детали этого ужасного зрелища, не дрогнув при виде тысяч непогребённых граждан. Напротив, когда некоторые стали жаловаться на смрад от разлагающихся тел, он оборвал их, заявив, что убитый враг – благоухание для обоняния, а убитый гражданин – тем более. Он не ведал о печальной участи, ожидавшей его самого через несколько месяцев, и потому заранее лишил свои будущие несчастья всякого сочувствия.

Погружённый в мысли о триумфе и процветании, он принёс жертвы гениям-хранителям этих мест. Он также пожелал увидеть могилу Отона и нашёл её достаточно скромной, чтобы проявить великодушие. Кинжал, которым его соперник лишил себя жизни, он приказал отправить в Кёльн и повесить в храме Марса как трофей своей победы.

В Бононии Валент устроил для Вителлия гладиаторские бои, для которых декорации были доставлены из Рима. Чем ближе они подходили к городу, тем больше двор этого принцепса развращался от присутствия актёров, евнухов и всех тех, кто обслуживал удовольствия Нерона, теперь надеявшихся, что их старый господин вернулся. Ибо Вителлий открыто восхищался Нероном, чьи экстравагантные вкусы к зрелищам и музыке он льстиво поощрял – не по необходимости, как многие, а по низости и отсутствию принципов. Он сохранял к этому чудовищу такое почтение, что, прибыв в Рим, торжественно принёс ему на Марсовом поле, через августальских жрецов, дары, которыми обычно чтили умерших.

Этот поступок доказывает, что не из искреннего рвения к общественной благопристойности он незадолго до того под страхом суровых наказаний запретил римским всадникам посещать школы гладиаторов и появляться на арене. Предыдущие принцепсы часто принуждали к этому даже тех, кому была ненавистна столь опасная позорная участь; и зараза дурного примера распространилась из столицы в менее значительные города. Злоупотребление было ужасным. Но роль реформатора вовсе не подходила Вителлию; и упомянутый мной указ следует приписать либо чужим советам, либо стремлению, которое не упускает любое новое правительство, – постараться создать себе добрую славу.

Из тех же источников, без сомнения, вышел и эдикт Вителлия против астрологов, хотя он лично был суеверен и слабоволен в приверженности их предсказаниям. Наглость этих шарлатанов была такова, что они осмелились вывесить объявление против указа принцепса; и поскольку он предписывал им покинуть Италию до первого октября, они со своей стороны приказали ему оставить этот мир до того же дня. Тщетность их искусства проявилась в этом документе не менее, чем их дерзость, ибо Вителлий был убит лишь глубоко в декабре.

Валенс и Цецина вполне заслужили от Вителлия честь консульства. Но хотя исполнение этой высшей должности было тогда ограничено весьма коротким сроком, найти для них место было нелегко, поскольку назначения, сделанные Нероном, Гальбой и Отоном, занимали весь год. Трое из тех, кто был назначен, были лишены своего права под разными предлогами; и освободившиеся места заняли Валенс и Цецина, ставшие консулами совместно, а также Цецилий Симплекс, которого мы увидим на этом посту во время последнего поражения Вителлия. Те, чьи назначения были аннулированы, всё же