Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

отчета того времени, где автор, советский журналист, описывает лечение КР как «своего рода биологическую „атомную бомбу“»[187]. Эту аналогию может ослабить тот факт, что уже в августе 1945 года, всего через несколько дней после первого использования ядерного оружия против Японии, американцы обнародовали важнейшие идеи, лежавшие в основе атомной бомбы и технологии ее производства. Отчет Генри Смита утаил некоторые детали, но все же рассказал достаточно, чтобы советский атомщик Николай Синев сравнил его с компасом, позволяющим не потеряться в тайге и быть уверенным в успехе. И хотя за пределами СССР отчет Смита не был секретным, советское руководство запретило его свободное распространение внутри страны, предоставляя его только специалистам, которым он был необходим для работы[188]. По этим причинам трудно рассматривать советский закон о секретности от июня 1947 года как симметричный или пропорциональный ответ на американские меры. Однако нет никаких сомнений в том, что в глазах Сталина интерес американцев к научному обмену между СССР и США был хищническим.

В предыдущей главе было показано, как секретность затрудняла функционирование Советского государства, отягощая труд чиновников сложными процедурами. Настоящая глава повествует о том, как внезапное усиление режима секретности вызвало аналогичные последствия, заставив госслужащих бояться новых карательных мер. Закон 1947 года о секретности, спусковым крючком к которому стало то, что происходило в советском здравоохранении, распространялся не только на здравоохранение, но на все Советское государство и сокращал возможности государства везде, в том числе и в отраслях, совершенно не связанных со здравоохранением. Мы покажем это на примере того, что произошло в системе трудовых лагерей ГУЛАГа[189].

В 1947 году ГУЛАГ уже был полностью секретным, и новый закон ничего не изменил. Что закон сделал в ГУЛАГе, как и в других местах, так это заставил всех гораздо больше бояться случайно проболтаться о своей работе, даже если человек, с которым ты имеешь дело, тоже чиновник, даже если у вас есть общее дело – выполнение планов, санкционированных и предписанных к выполнению государственными законами.

Принудительный труд и секретность

В 1947 году, через несколько дней после вступления в силу нового закона о секретности, руководство ГУЛАГа опубликовало новый список, перечислявший тайны ГУЛАГа. Первым в списке значилось следующее: «Дислокация исправительно-трудовых и проверочно-фильтрационных лагерей, колоний, депортационных тюрем и других подразделений ГУЛАГа»[190].

В этом не было ничего нового: расположение и идентификация трудовых лагерей были секретными задолго до 1947 года. Они засекречивались не сразу, а поэтапно. В 1922 году три московских трудовых лагеря, находившиеся в ведении Главного управления принудительных работ, не были тайными: номера их телефонов были опубликованы в телефонном справочнике[191]. В 1927 году в полном перечне государственных тайн СССР трудовые лагеря не упоминались. Зато в числе «секретного», в рубрике «вопросов военного характера» была указана «Полная дислокация каждой категории институтов и учреждений (например… всех вузов… всех складов и т. д.»[192]. Таким образом, в соответствии с этими правилами полный список трудовых лагерей должен был оказаться засекреченным, но в отдельную рубрику трудовые лагеря не выделялись, и раскрывать местоположение того или иного объекта принудительного труда не возбранялось. В начале 1930-х годов советская пресса публиковала различные рассказы о жизни за проволокой. Писатель Максим Горький написал идеализированные рассказы о жизни в лагерях на Соловецких островах, в подмосковных Люберцах и на строительстве Беломорканала[193]. Таким образом, в это время, хотя цензура уже работала в полную силу, существование конкретных трудовых лагерей все еще не было тайной, хотя условия жизни в них изображались в розовом свете.

Однако к 1930-м годам тот факт, что что-то не засекречено, не означал, что кто угодно имеет право свободно знать или многократно озвучивать его. По факту статистика принудительного труда в это время оказалась секретной, как и законы, регулирующие использование труда заключенных[194]. Важную роль сыграло то, что на начало 1930-х годов пришлась Великая депрессия в мировой экономике. Экспорт таких советских товаров, как лес и золото, добытые при помощи принудительного труда, вызвал протесты за границей[195]. Это запустило самоподдерживающийся цикл: иностранцы стали чаще подозревать СССР в использовании принудительного труда, поэтому Советское государство (которому действительно было что скрывать) стало более скрытным, что, в свою очередь, усилило подозрения иностранцев.

После Депрессии кампания против советского экспорта утихла, но возврата к открытости не произошло. Официальная пропаганда преимуществ «исправительного труда» прекратилась. Ранее опубликованные на эту тему труды были запрещены, а некоторые авторы арестованы. К 1937 году сокрытие стало полным[196]. Истории об условиях содержания в ГУЛАГе не публиковались в печати до 1962 года, когда на короткое время открылось окно возможностей, позволившее Александру Солженицыну опубликовать художественный рассказ «Один день из жизни Ивана Денисовича», действие которого происходит в безымянном сибирском трудовом лагере. Затем покров тайны вновь опустился, и факты в их полноте замалчивались еще четверть века[197].

Иллюстрацией полной секретности, окружавшей трудовые лагеря, может служить начало конца ГУЛАГа. Сталин умер 5 марта 1953 года. 28 марта Совет министров СССР по инициативе Лаврентия Берии, министра внутренних дел и первого заместителя председателя Совета министров СССР, распорядился передать большинство лагерей и колоний принудительного труда из ведения МВД в ведение Минюста[198]. В течение нескольких недель сотни учреждений и миллионы жизней перешли из одних рук в другие. Чтобы эта передача стала возможной, чиновники Минюста должны были получить хоть какой-то отчет о лагерях и колониях, за которые они теперь внезапно оказались ответственными. Из множества вопросов, которые могли у них возникнуть, первым, несомненно, был такой: где лагеря и колонии находятся? как они называются?

На самом деле лагеря были повсюду – не только в Арктике и Сибири, как многие предполагали. Находившийся в Москве секретариат ГУЛАГа (Главного управления трудовых лагерей Министерства внутренних дел) составлял списки и карты. Похоже, что на каждую из примерно 150 областей и республик Советского Союза в то время приходилось по списку и по карте. Каждая карта была прочерчена анонимной рукой при помощи шариковой ручки и карандаша. На ней были прорисованы автомобильные, гужевые и железные дороги, реки и побережья. Были обозначены объекты и каллиграфическим почерком подписаны географические названия[199].

Для историка вывод очевиден: в ГУЛАГе не было печатных карт. Почему? Советский Союз, конечно, не был богатой страной, и карты, достаточно точные, чтобы быть полезными, стоили недешево. Но настолько ли дорого, чтобы быть стране не по карману? Безусловно, нет.

На самом деле в России существовала давняя традиция печатной картографии. Согласно сайту