Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Здоровый мужик охнул, покачнулся, а старуха расхохоталась: «Так тебе и надо! На поминки приду, сама не умру!»

И хватала его за руки, когда полез за телефоном вызвать скорую, и шипела в лицо, пока дядька не отпихнул ее так, что кубарем скатилась по лестнице. Видел, как страшно мелькнули тряпичные поношенные тапочки, подол черной юбки взметнулся.

«Убил бабку», – с ужасом подумал он. Не потому, что бабку жалко, а ведь посадят. И, превозмогая боль, кое-как дотянулся до перил, оперся и посмотрел вниз. А старуха, живая и невредимая, стоя буквально несколькими ступенями ниже, прямо в лицо ему загоготала: «Ты помрешь, а я – нет!»

Дядька Афанасий собрался и сумел-таки вызвать себе скорую. Колдун колдуном, а как приперло, первым делом о традиционной медицине вспомнил. И ведь ни один сосед не вышел, никому оказалось не нужно ни лифтом воспользоваться, ни домой вернуться, ни из квартиры выйти.

Только санитары со скорой на лифте и приехали, правда, не с первого раза, ведь бабка несколько раз подставляла свою сумку, не давая дверцам закрыться и удерживая кабину на этаже. И все молча, никак не реагируя ни на дядькину ругань, ни на мольбы. А потом бабка ухитрилась на первом этаже очутиться как раз одновременно со скорой, мешала носилки нести, прямо перед носом санитаров еле-еле тащилась, пока ее не сумели аккуратно подвинуть.

Никто, конечно, ни из родни, ни из знакомых не поверил, что разрыв печени с последующим обильным кровотечением и перитонитом был вызван ударом локтя какой-то немощной старушки. Думали, дядька Афанасий покрывает кого-то, кто на самом деле его избил. А почему избил и за что, зная дядькин нрав, выяснять не спешили, не желая ни во что впутываться. Значит, сам нарывался, сам виноват.

Вот тогда Алиска к дядьке Афанасию и приходила в больницу. Он был очень плох, под капельницей, но в сознании, и ей руку чуть не сломал, но она вроде бы что-то сумела у него спросить. Вот только я так и не поняла, получила ли она в итоге хоть какие-то ответы. А после Алискиного визита состояние дядьки так резко ухудшилось, что, несмотря на все реанимационные действия, очень быстро случилась кома и смерть.

Самое неприятное, что та старуха и на похороны притащилась, хотя, разумеется, не звали и никому эта бабка вообще знакома не была. Это уже потом сопоставили, дошло, что за старушка такая… А она явилась так по-хозяйски, что никому в голову не пришло ей препятствовать, сунулась в открытый гроб и, к ужасу присутствующих, за нос ущипнула покойника.

Тут я, слушая Алиску, вздрогнула, живо вспомнив, как отщипывали кусочки блина с лица Груни Киляевой…

«Угощайся! Что же ты не ешь?»

И опять все растерялись, никто наглой старухе не воспрепятствовал, а она громко, всем было слышно, каркнула прямо покойнику в лицо: «Что говорила? Ты помер, а я – нет!»

И расхохоталась, растолкала своими ядовитыми локтями тех, кто попытался ее вывести, и ушла сама, как сгинула. К счастью, больше никому вреда не причинила. Хотя куда уж больше…

Дядьку Афанасия не отпевали, провели гражданскую панихиду и кремировали. Ничего от него не осталось, кроме горстки пепла. А что там с его душой, никому и дела не было.

Мои родители, понятное дело, на этих похоронах не присутствовали, знаю все со слов Алиски.

Между прочим, на бабушкины похороны, как и к ней в больницу, Алиска тоже не приходила. Из чего можно сделать вывод, что моя бабушка ни ведьмой, ни знающей, ни кем-то таким особенным не слыла, по крайней мере, не настолько, чтобы заинтересовать Алиску своей хтонью. Что ж…

Глаза у человека за всю его жизнь практически не растут, с чем родился, с тем и умер, и только глаза являются непосредственным продолжением мозга, и видим мы не глазами, а головным мозгом. Подменить глаза – это как украсть часть личности и заместить ее своей. Это, конечно, невозможно, и над этим утверждением посмеется любой ученый, любой врач.

Поэтому никто не поможет ни Илюшке, ни Алиске…

– Я даже немного тогда поплакала, все-таки похороны, обстановка. В крематории какого-то другого покойника отпевали, там так женщина с детишками убивалась, в голос рыдала, ее под руки вели, а малыши такие испуганные… И так на меня подействовало, что я тоже расстроилась. Потом поминки… Я в ванную зашла умыться, мне показалось, что тушь попала, такая резь, ну ты знаешь… Промывала, промывала, глаза поднимаю на зеркало, а там они уже, чужие, его, дядьки, глаза, и глазеют…

Занавешивать зеркала в доме покойника – давняя традиция, чтобы душа его случайно не увидела себя и не осознала свою смерть и не осталась на этом свете, испуганная и растерянная или, возможно, рассерженная и озлобленная новым состоянием, готовая вредить живым.

Помню, как после смерти бабушки меня раздражала невозможность элементарно причесаться и накраситься перед зеркалом дома, как я мучилась с крошечным зеркальцем в пудренице, в которое лицо можно увидеть только по частям. Я тогда некоторое время жила у родителей, чтобы поддержать маму и самой не быть в одиночестве.

«Что за дурацкое суеверие!» – злилась я, но даже папа не сопротивлялся, когда мама в родительской квартире занавесила все зеркальные поверхности и согласна была неделю брить папу по утрам, лишь бы он не открыл кусочек зеркала.

Так что я молча возмущалась, страдала, но терпела, даже когда вернулась в свою квартиру, тоже зеркала прикрыла. И теперь понимаю, что в другой семье это действительно было бы простым суеверием, только не в нашей. Впрочем, раздражение на занавешенные зеркала помогало мне переключиться с горя потери и не плакать.

Какая необходимость была у Алиски прихорашиваться перед зеркалом во время поминок дядьки-колдуна, да и вообще краситься, если наверняка будешь плакать, – я без понятия.

Сильно сомневаюсь, что зеркала в его доме не закрыли или хотя бы не повернули лицом к стене. Даже у тех, кто позиционирует себя как атеист, подобные традиции на подкорке записаны, просто делают, и все, не задумываясь, как не передают вещи и не здороваются через порог, как стучат по дереву, чтобы не сглазить. Я некоторое время работала вместе с одной женщиной, в обычной жизни вежливой, грамотной, прагматичной до глубины души. Так вот она, при всей своей приземленности и образованности, ни во что не верила, кроме науки и сглаза, поэтому при подозрении, что человек может как-то