История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

если не стану причиной твоей гибели. Сын, не менее великодушный, заявил, что решил жить только с нею. Тут же он берёт её за руку и ускоряет шаг; она следует за ним, не без труда и упрекая себя за замедление.

Уже пепел достигал их, пока ещё редкий. Плиний оглядывается и видит густую тьму, которая, подобно потоку, надвигалась по земле и была уже близко. Тогда он свернул с дороги вместе с матерью, опасаясь, что в грядущем мраке толпа, следовавшая за ними, раздавит их. Едва они сели, как наступила ночь – не та, что бывает в глухой степи без луны и звёзд, но чёрная, как в запертой комнате с погашённым светом. Не нужно описывать смятение, вопли беженцев – мужчин, женщин, детей, – считавших свою гибель неминуемой. Достаточно сказать, что все были убеждены в глобальной катастрофе, угрожающей самой природе. Плиний, не издавший ни стона, ни жалобы в столь ужасной опасности, сам объясняет свою твёрдость этой общей мыслью. Для него было горьким утешением, но всё же утешением, думать, что он погибает вместе с миром, а мир – вместе с ним. Люди не исключали даже богов из общей участи; и, следуя низким представлениям язычества о божестве, многие воображали, что боги исчезли, а падающий мир увлекает их в бездну.

Эту страшную тьму на мгновение прервал свет – не дневной, а предвестник надвигающегося пламени. Оно вспыхнуло, но не достигло места, где был Плиний. Когда оно погасло, тьма вернулась, а с ней и пепельный дождь, ещё обильнее прежнего. Наконец мрак постепенно рассеялся, словно дым или туман. Показался день; даже солнце взошло, но бледное, как при частичном затмении. Тогда люди смогли осмотреться: всё вокруг изменилось, было перевёрнуто вверх дном; земля, покрытая грудами пепла, словно снегом зимой, являла самое печальное зрелище. Плиний вернулся с матерью в Мизен. Они провели там весьма беспокойную ночь, так как землетрясение ещё не утихло. Однако ни пережитая опасность, ни угроза новой не заставили их покинуть это тревожное место, пока они не узнали о судьбе того, кто волновал их больше собственной жизни. Вести оказались горестными, как уже известно, и их тревога сменилась лишь горькой скорбью о потере достойного предмета их любви и почтения.

Плиний Старший – личность столь знаменитая, что я не могу с ним расстаться, не изложив здесь то, что нам известно о его персоне, его трудах и особенно о его невероятной страсти к учёбе. Он был родом из Вероны и, следуя обычаю римлян, сочетал занятия литературой с военной службой, гражданские обязанности с военными. Он выступал в суде, служил в армии, где занимал пост, который мы могли бы сравнить с должностью полковника у нас [примечание: буквально «мэтра де камп» – старинный военный чин во Франции]. Он также был прокуратором в Испании при императорах, а на момент смерти, как я уже говорил, командовал флотом в Мизене. Среди этих занятий, столь отвлекающих от умственных трудов, он создал множество сочинений – такое количество редко удаётся достичь даже тому, кто целиком посвятил себя учёбе и является чистым литератором.

От него сохранилась только «Естественная история», посвящённая Титу, тогда ещё цезарю, который высоко ценил автора. Это грандиозный труд, охватывающий всю природу и потребовавший колоссальных изысканий. Плиния обвиняли в том, что он часто приводил басни; и поскольку он больше читал, чем изучал природу непосредственно, этот упрёк, возможно, не лишён оснований. Тем не менее, современные натуралисты во многом его оправдали и подтвердили точность и правдивость его свидетельств в тех вещах, которые поверхностные исследователи объявляли вымышленными.

Одного этого сочинения достаточно, чтобы понять, насколько усерден был его автор в работе. Но он написал и множество других трудов, перечень которых оставил его племянник. Будучи кавалерийским офицером, он составил трактат о конных упражнениях для кавалерии. Он написал биографию Помпония Секунда, консуляра и трагического поэта, которого я не раз упоминал. Это была дань дружбе, которой Помпоний особенно его удостоил. Я уже говорил об «Истории германских войн», изложенной им в двадцати книгах. Он также создал трактат по риторике, где, подобно Квинтилиану впоследствии, вёл оратора от колыбели до зрелости. В последние годы правления Нерона всякое выдающееся дарование, всякое сочинение, отмеченное возвышенностью, возбуждало подозрительность и гнев тирана. Плиний, неспособный оставаться в бездействии, но не желая привлекать к себе излишнего внимания, нашёл компромисс: он углубился в грамматику и написал восемь книг о спорных оборотах латинского языка. После смерти Нерона он взялся за тему, более достойную его таланта, и создал в тридцати одной книге «Историю своего времени», начав с того места, где остановился известный тогда историк Ауфидий Басс. Наконец, его последним трудом стала «Естественная история».

Помимо всех этих опубликованных сочинений, он оставил племяннику сто шестьдесят тетрадей с выписками из прочитанных книг. Ибо он извлекал пользу из всего, что читал, и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой нельзя было бы найти что-то полезное.

Поражает, как при такой занятости, в высшем свете, при дворе, обременённый обязанностями, он мог создать столь многочисленные и разнообразные труды, да ещё умерев до достижения пятидесяти шести лет. Плиний обладал необычайно живым умом и страстью к учёбе, которая, как я уже говорил, граничила с одержимостью. Он проводил в посте очень мало времени и, поспав немного, посвящал работе несколько ночных часов. Перед рассветом он отправлялся на приём к Веспасиану, который, как я отмечал в другом месте, будучи бдительным и трудолюбивым, начинал аудиенции и работу очень рано. Затем Плиний исполнял свои служебные обязанности, после чего всё остальное время дня, за исключением часов, отведённых для бани, посвящалось учёбе.

И говоря о времени для бани, следует понимать лишь те минуты, когда он находился в воде. Ибо пока рабы растирали и обтирали его, ему читали вслух, а секретарь тут же делал выписки из всего, что казалось достойным внимания. Во время ужина, который по строгому правилу заканчивался летом до захода солнца, а зимой – в первый час ночи, ему также читали, и он неизменно делал заметки. Такова была его жизнь среди шума Рима. В деревне, где ничто не отвлекало его от любимого занятия, он целиком отдавался учёбе. В путешествиях – то же самое. В носилках рядом с ним сидел секретарь, который непрерывно читал и делал выписки на протяжении всего пути. По той же причине, чтобы не терять времени, он передвигался по Риму тоже в носилках.

Два эпизода, переданных его племянником, покажут, как он дорожил этой бережливостью в учёбе. Однажды, когда чтец за обедом неправильно произнёс несколько слов, один из друзей Плиния остановил его и заставил перечитать. Плиний сказал другу: «Но вы же поняли?» Тот согласился. «Тогда зачем, – добавил Плиний, – вы заставили чтеца начать заново? Из-за вашего вмешательства мы пропустили больше десяти строк». В другой раз, увидев племянника, прогуливающегося без книги, он сказал ему: «Вы могли бы не терять это время». Он считал потерянным любой момент, не отданный учёбе.

Не думаю, что можно найти более яркий пример прилежания в чтении и работе. Плиний Младший, сохранивший для нас все эти подробности, называет себя лентяем в сравнении с дядей. Всё относительно; и тот, кто здесь клеймит себя за лень, оказался бы весьма трудолюбивым на фоне большинства людей, а возможно, и многих из тех, чьей единственной профессией является литература.

Изучение природы не научило Плиния Старшего познавать и почитать её Творца. Всё его сочинение пронизано нерелигиозными максимами, которые должны напомнить нам, насколько в вопросах, касающихся Бога, человеческий разум нуждается в свете, превосходящем рассудок. Плиний собрал бесчисленное множество фактов, в которых Промысл явлен ярче солнца, – и при этом впал в эпикурейское безбожие.

Он усыновил своего племянника, сына сестры, который вследствие этого принял его имя и поддержал его славу