Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

фабрики в Бэфу в начале эпохи Мэйдзи до крупнейшего производителя удобрений Японской империи к 1930-м годам. Этот рост стал возможным благодаря ее президенту, Таки Кумэдзиро, который обладал сверхъестественной способностью прибегать к колониальному насилию, физическому и психологическому, и извлекать из него выгоду. Опыт корейцев в компании совпадает с опытом других, кто подвергался эксплуатации в разных узловых точках имперского цикла Японии, что привело к многочисленным акциям прямого действи против ее бесчеловечного обращения с рабочими на разных уровнях[393].

Амбиции Кумэдзиро всегда были непомерными, даже когда его компания была лишь региональным игроком. Его усилия по развитию бизнеса удобрений привели к тому, что он дотянулся до Соединенных Штатов (Флориды и Теннеси), Алжира, острова Банаба и острова Рождества[394]. В этих местах рабочие разного этнического происхождения – в основном не-японцы, из числа расиализованных, заключенных и колонизированных представителей коренных народов – в условиях изнуряющей жары добывали фосфаты, критически необходимые для глобальной индустрии удобрений. Многовековые способы господства и накопления, характерные и для добычи фосфатной руды в этих регионах, которые пережили колониальные завоевания переселенцами из Британии, Франции, Германии, Испании, Америки и Японии, были напрямую связаны со способностью «Таки сэйхи» развивать свой бизнес благодаря эксплуатации корейцев и бураку на своей фабрике в Бэфу.

На фабрике «Таки сэйхи» рабочие превращали фосфатную руду, которая доставлялась на кораблях, принадлежавших компании «Мицуи буссан», в широко разрекламированные синтетические удобрения. Мешки с удобрениями под маркой «Таки» развозились по железной дороге или кораблями в места вроде Хикоги, где мелкие фермерские хозяйства вместе с корейскими работниками использовали их для создания копий роскошных фруктовых садов Ихары Тойкити[395]. Здесь пограничные практики тоже сегментировали рабочую силу империи, что повлияло на то, как люди вроде Тойкити и Кумэдзиро понимали истинные причины своего успеха.

Борьба, которая развернулась в каждом из этих мест, так или иначе включенных в имперский круг удобрений «Таки сэйхи», позволяет представить связи, которые люди устанавливали, терпя физическое и психологическое насилие со стороны империалистических структур, подпитывавших и укреплявших жестокую самоуверенность японского конкистадорского гуманизма. Обращая внимание на эти места и выстраиваемые взаимосвязи, мы начинаем лучше понимать, насколько труд корейских женщин, живших в метрополии, был необходим в создании условий для побегов, которые временами приводили к коллективным акциям протеста и даже призывам к свержению империи. Эту главу лучше читать параллельно с предыдущей, в которой демонстрируется, как государственные инструменты, такие как перепись населения и учетные книги, делали труд кореянок невидимым в тот самый момент, когда занятые в сельском хозяйстве вроде Ихары Рёко и Ихары Кимиё превращались в домохозяек и дочерей, предназначенных для выполнения своей исторической миссии – рождения японского мужчины-как-человека. Глава концентрируется на историях построения мира корейскими работниками и работниками из общин бураку, которые отвергали ложные обещания принятия через ассимилирующую близость, которая, как утверждается предыдущей главе, была не чем иным, как еще одной формой насилия.

Мечты о свободе в неволе

Несмотря на официальную классификацию статуса в национальной переписи и других документах государственной бюрократии как «неработающая» или «безработная», кореянки находили работу в метрополии и создавали многочисленные корейские районы, которые существуют и поныне. Взять хотя бы, например, мать интервьюируемой Пак Суён, которая переехала в Японию в 1927 году[396]. В разговоре с интервьюером, исследователем истории корейцев-дзайнити Со Покху, она рассказала, что ее мать переехала в Японию из гористого района провинции Южный Кёнсан в возрасте 23 лет после смерти первого мужа. Она присоединилась к своему свекру, который стал ее вторым мужем, в городе Фукутияма префектуры Киото и следовала за ним от одного ханба к другому, где он был занят на строительных работах. После его смерти она работала аграрным помощником, выкапывая картофель на полях. Она кормила себя и шестерых детей картошкой, которую получала вместо зарплаты, и одевала их в обноски, которые ей отдавал работодатель[397]. Ее статус вдовы, характер работы и способ оплаты, скорее всего, привели к тому, что в переписи ее статус определили как «неработающая». На самом деле, вообще неясно, попала ли она в документы по переписи, поскольку у нее не было возможности отправить детей в школу, из-за чего она могла не оказаться в поле зрения переписчиков[398].

Жизнь Пак, в отличие от жизни ее матери, могла бы оставить множество свидетельств в официальных и неофициальных архивах империи в силу характера ее работы. Она рассказывала, что, как многие ее соотечественники, переезжала с места на место, часто живя отдельно от семьи, так как все они пытались выжить. В 1940 году, в возрасте 16 лет, она устроилась на фабрику по производству ниток вблизи храма Хэйан-дзингу, где работало еще около 20 девушек из Кореи[399]. Выйдя через два года замуж, она переехала в Токио, где поддерживала свою семью и ухаживала за больным отцом, выполняя сдельную работу на дому[400]. Во время войны Пак вместе с маленькими детьми, матерью и младшими сестрами жила на складе, который они арендовали у одного фермерского хозяйства в Нагое. Они снова были вынуждены переехать после большого землетрясения, которое произошло 7 июля 1944 года. Она с детьми переехала в другую часть Нагои, а ее мать с сестрами – в Токонамэ, в той же префектуре Айти[401]. Потом она заболела, и всех содержала ее мать, работая кухаркой в ханба в Айти.

Работать даром в обмен на ночлег и маленький участок земли, выполняя неоплачиваемую домашнюю работу для членов семьи и многократно разрывая связь с близкими, чтобы помочь им выжить, для кореянок, проживавших в метрополии, было обычным делом. Хотя оплачиваемый труд Пак на фабрике узаконивал ее статус работницы в переписи, неоплачиваемые и непризнаваемые виды работ, которые она выполняла, никак не могли туда попасть в силу содержания анкет переписи. Даже если бы переписчики хотели получить точное представление о том, какие работы кореянки выполняли дома, вряд ли несколько корейских женщин и детей, живущих на чьем-то складе, были бы заметны в демографической картине деревни, и их деятельность вряд ли считалась бы значимой для экономического производства. Будучи колониальными трудовыми мигрантами, корейские женщины в метрополии не являлись на тот момент целью ойкономической политики. И хотя они были незаменимы для своих сообществ и для японского общества в целом как поставщики воспроизводимого и иных форм труда, их работа не воспринималась как часть устоявшихся традиционных отношений, так сказать, с нацией[402]. Тем не менее эта деятельность и эти отношения заложили основу для более узнаваемых