«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Левоновна Степанян

“Ей три дороги, – думал он: – броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, или… или, наконец, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце”. Последняя мысль была ему всего отвратительнее; но он был уже скептик, он был молод, отвлечен и, стало быть, жесток, а потому и не мог не верить, что последний выход, то есть разврат, был всего вероятнее» (VI, 247).

Раскольников, мыслящий исключительно «эвклидовым умом»[189], ведя свое духовное расследование, спрашивает: «Так ты очень молишься богу-то, Соня?» А она отвечает так, как совсем непонятно «эвклидовому уму»: «Что ж бы я без Бога-то была?» (VI, 248).

Раскольникову кажется, что гипотеза его верна и что он нашел доказательства ее безумия:

«“Ну, так и есть!” – подумал он.

– А тебе Бог что за это делает? – спросил он, выпытывая дальше.

Соня долго молчала, как бы не могла отвечать. Слабенькая грудь ее вся колыхалась от волнения.

– Молчите! Не спрашивайте! Вы не сто́ите!.. – вскрикнула она вдруг, строго и гневно смотря на него.

“Так и есть! так и есть!” – повторял он настойчиво про себя.

– Всё делает! – быстро прошептала она, опять потупившись» (VI, 248).

Так почему Соня не сломлена, почему в ней есть силы противостоять обрушившемуся на нее несчастью и даже спасти и себя, и Раскольникова?

Чудовищное положение, в котором она оказалась, для нее не конечно. Для Сони существует прошлое, где всё было иначе, – и есть будущее, которое пока ей неизвестно.

Первые книги по социальной психологии появятся лишь через сорок с лишним лет после выхода в свет «Преступления и наказания». Только тогда в науке будет нащупано понимание, что сиюминутные обстоятельства могут навязывать человеку совершенно не свойственное ему поведение, что власть ситуации может стать для него абсолютной, если человек отрешится от своей идентичности, от своего прошлого и будущего. Но героиня Достоевского уже знает об этом, она знает, как можно выжить и сохранить себя в чудовищном настоящем. Ее ответ явлен на христианском языке: надо сохранять себя в Боге, в трансцендентном идеале, в том, что не зависимо ни от каких перипетий текущего момента. Утратив в жизни отца земного, Соня спасается образом Отца Небесного.

О том, что этот Отец может не только сохранить, но и спасти, повествует и история Лазаря, которую в кульминационной главе Соня зачитывает Раскольникову. Нумерологически неслучайно сюжет, описанный в любимом Достоевским четвертом Евангелии[190] (Евангелие от Иоанна), фигурирует в четвертой главе четвертой части романа. Душа Раскольникова, которая казалась убитой тем же топором, что и зарубленные им две женщины, в конце романа обретает шанс на воскресение.

Истоки зла у Достоевского заложены не в отдельном бытии и не в отдельном сознании. В том Петербурге, что описан в романе, Раскольников вовсе не выглядит человеком особенным. Несправедливость, порок и бесчеловечность в этом городе кажутся неодолимыми, а униженные и оскорбленные – людьми богооставленными, покинутыми отцами. Единокровными сёстрами, то есть сёстрами по отцу, были убитые Алёна Ивановна и Лизавета[191].

Жена Мармеладова Катерина[192] Ивановна, с его слов, «в благородном губернском дворянском институте воспитывалась» (VI, 15), то есть ее отец сумел обеспечить дочери хорошее образование, но не смог уберечь от дальнейших бед.

Трех этих героинь объединяет одно и то же отчество – Ивановна, словно сестер в романе не две, а три. Отчество указывает на типичность положения всех трех героинь (они все – дочери Иванов) и подчеркивает роковую повторяемость судеб, в которых каждой суждено стать жертвой насилия – экономического, физического или морального[193]. При этом имя их отца – максимально всеобщее, Иван[194]: оно придает типичность и обыденность их разным судьбам, которые словно становятся инвариантами одной судьбы.

Есть в романе и еще один «Иванович» – Аркадий Иванович Свидригайлов, тоже жертва жизненных обстоятельств, самоубийца.

«Окончательно разрешить вопрос»

Утрата отцовского образа порождает сыновний бунт, где мечта о «всеотце» оборачивается мечтой об «антиотце». В «Преступлении и наказании» Раскольников, отказавшись от своего богосынства, выступает в роли антихриста (то есть антиотца). Раскольников – одновременно и честолюбивый провинциальный юноша, и мечтающий о своем царствии лже-Христос (лжесын). Он берет на себя функции Бога: решает, кто достоин жизни, а кто – нет, кого убить, а кого миловать. Он не различает между собой земную власть и духовную силу, и потому, уже находясь на каторге, не может понять, в чем притягательность Сони для прочих ссыльных: «Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили Соню? Она у них не заискивала; встречали они ее редко…» (VI, 419).

Раскольников мечтает о победе над всем «муравейником» – так он называет человечество, сводя людей до уровня двухмерных (эвклидовых) существ. Он ведет себя как архаический герой: «словно он всё время в бою, шум – единственное, что он знает: он гордо выкрикивает свое имя. Его слава должна быть признаваема всегда, она так хрупка, что не может существовать, когда публика не подтверждает ее» (Зойя, 110). Раскольников призывает Соню «сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! … Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это!» (VI, 253).

Когда вслед за старухой-процентщицей Раскольников убивает Лизавету, в роман входит еще одна важная тема. О Лизавете сообщается, что она была «поминутно беременна». В книжной редакции уточнений, что и убита она была, будучи беременной, нет, а в первой, журнальной публикации – есть. И то, что Раскольников убивает будущую мать и ее не рожденного ребенка – еще одно свидетельство его антиотцовского состояния[195].

История Раскольникова – история блудного сына, который лишь на берегу Иртыша обретает надежду на возвращение к Отцу.

Темы криминального преступления и отсутствия отца в романе тесно переплетены. Петербург – пространство, где не только совершаются убийства (то есть личная воля человека делает для себя выбор отпасть от Бога), но и где умирают и матери, и отцы (Катерина Ивановна, Мармеладов, Пульхерия Александровна)[196]. О том, что Петербург – это город детей, лишенных родителей, говорит и один из работников: «И чего-чего в ефтом Питере нет! … окромя отца-матери, всё есть!» (VI, 133). А в таком городе нет будущего. Выправить это зло возможно, лишь избрав возвращение к отцу (к Богу) – как