По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

прошлого, словно они никогда не свершались. Эта практика достигла своего пика в эпоху раннего Нового времени и была искоренена только в XX веке: обязательными элементами новых мирных договоров стали, напротив, вменение вины за войну и ее правовая оценка397.

3. Помимо этих форм преднамеренного забвения существует также забвение непреднамеренное. Первый вариант (забвение I) проявляется, например, в виде культурной амнезии. В рамках теории дискурса это связано с вопросом, каким образом некоторые аспекты когда-то известного могут быть забыты как несущественные, тихо исчезнуть из истории и незаметно покинуть сферу уже познанного. Подобные формы культурной амнезии можно было бы разглядеть, например, если бы устоявшиеся формы историографии были инверсированы, то есть если бы не только искали предполагаемые истоки и начала, но и сделали бы предметом изучения завершение и исход исторических процессов.

Примеров соответствующих феноменов, событий, исторических личностей, движений, теорий и так далее более чем достаточно: царь-поп Иван398, Ганзейский союз, теория флогистона399 – все они канули в Лету именно таким образом, то есть не исчезнув насовсем, потому что иначе я вряд ли смог бы о них говорить. Скорее, они были переведены в состояние неактуальности. Что представляет интерес в историческом плане, так это связь между инновацией и забвением. Типичный способ, которым традиционалистские общества взаимодействуют с различными модальностями времени, – это обращение к прошлому как к авторитетному образцу и рассмотрение памяти, повторения и наследования как необходимых для сохранения существующего состояния мира. Инновация в таком случае означает забвение400. Но когда же наступает момент, в который культуры более или менее сознательно используют забвение, чтобы открыть путь тем самым инновациям, которым они ранее препятствовали?

4. Другая форма забвения (забвение II) возникает, например, в результате категоризации и канонизации. Огромные потенциальные знания фактически всегда превышают индивидуальные и коллективные возможности, разобраться в них и ясно все осмыслить людям не под силу. Исторический интерес вызывает вопрос, какие культурные формации используют те или иные техники категоризации, чтобы справиться с проблемой избытка информации и отделить значимое от незначимого. (Например, какие формы забвения я забываю в данный момент, классифицируя формы забвения определенным образом?)

В этой связи следует упомянуть исторически значимую институцию, которая, на первый взгляд, должна противостоять забвению. В раннее Новое время, начиная с XV века, с усилением государственной власти выросло также число и усовершенствовалось качество архивов. В Средние века такие учреждения еще были по преимуществу «архивами сокровищ»: в них хранились в основном важные государственные документы и договоры. Но расширение круга административных задач потребовало реорганизации. Начиная с XVI века архив мутировал в «долговременную память органов власти» и «как основа административного планирования и преемственности перешел на письменную документацию административной деятельности, обеспечившую быстрый доступ к любым актам»401. Как следствие, в идеале, конечно, ничто не должно было ускользнуть от власти и, главное, собранные знания не должны были быть забыты. Архив стал «банком памяти» государства как с точки зрения массивов хранящихся в нем бумаг, так и с точки зрения его системной организации402.

Однако ни для кого не секрет, что любая форма архивирования является в то же время и формой забвения403. Именно об этом гласит древнеримская юридическая максима: Quod non est in actis, non est in mundo404. Все, что не попало в эти привилегированные места мемориального хранения, предается забвению405. Поэтому всякий архив, всякая форма категоризации и всякая дискурсивная формация (в смысле Фуко) – это не просто место хранения, документохранилище коллективной памяти. Как раз напротив: такие своды правил для порождения высказываний неизбежно являются также сводами правил для высказываний, которые больше невозможны, от которых отказались и которые больше не могут быть артикулированы. Архив производит не только позитивное знание, но и гораздо более обширную область забытого, которое тем не менее никуда не исчезло406. Это как переставленная книга в библиотеке: попав не туда, она выпадает из классификационной системы, считается потерянной, может быть, наконец, в какой-то момент забыта – но вовсе не исчезла, а терпеливо ждет своего чудесного и невероятного повторного открытия.

Не менее очевидна эта связь и в эпоху раннего Нового времени, когда дают о себе знать последствия книгопечатания или попытки энциклопедизации знания407. Даже если это суть попытки сберечь знания для мира, сделать их доступными и, в идеале, овладеть ими во всей полноте, это прежде всего попытки реализации забвения. На этом фоне энциклопедии и словари оказываются важными формами не только литературы знания, но и литературы забвения. Их можно рассматривать, например, решая вопрос, как определенные элементы исчезают из канонического круга знаний и как формы категоризации способствуют забвению как продуктивной стратегии. По таким энциклопедиям можно изучать историю забвения, исследуя сравнительную историческую значимость [Vergleichgültigung] тех или иных знаний. Музеи как институции, с их историческими нарративами, также представляют собой форму канонизации, которая предает забвению все, что не попало в привилегированный круг предметов, достойных быть выставленными408. Это исключенное знание может быть актуализировано и активировано в современной форме, с помощью различных поисковых приемов и машин409.

Динамика забвения

Обществам важно не только сохранять свою историю как «горизонт возможностей для ориентации в настоящем», но и избавляться от истории. Релевантная история должна стать «сравнительно-значимой» [vergleichgültigt], чтобы освободить настоящее от того, что его породило. По мнению Никласа Лумана, речь идет не о забвении как процессе избавления от бремени, а об «избыточно документированном обществе», которое вынуждено дистанцироваться от (фрагментов) своей истории, чтобы снизить ее сложность410.

Отмежевание от истории тесно связано с «модерным» самосознанием и его прогрессистскими импликациями. Ведь занятие «историей» не только тесно связано с самопровозглашенным «модерном» – в этом предположительно «модерном» контексте оно зачастую равносильно прощанию с историей, составляющей предмет сих изысканий. В этом отношении академическое изучение истории – а с ним и попытка объективировать «историю» – одновременно является попыткой освободиться от прошлого. Поль де Ман назвал это «подлинным настоящим» (the true present). Это исчерпывающая формулировка идеи модерна, выраженной в стремлении стереть все, что было раньше. Таким образом, «подлинное настоящее» – это точка отсчета истории, она отражает типично модерное стремление упразднить историю, в том числе путем эксплицитного и интенсивного занятия ею, призванного продемонстрировать дистанцию по отношению к собственному «подлинному настоящему»411.

Благодаря временны́м модализациям, которые осуществляет тематизация забвения в историческом контексте, открывается фундаментальная критика истории прогресса и модернизации. Существует другой императив, взывающий к памятованию: он не проистекает из истории XX века, а привержен принципу прогресса. Согласно этому принципу, нарративы модернизации на пути ко все более блестящему будущему требуют избегать регресса и не повторять ошибок. Люди стремились всячески избегать неудачно проторенных путей, вероятных тупиков, отказываться от традиционных решений, иными словами, хотели отмежеваться от значительной части прошлого и забыть отдельные моменты собственной истории412. И эта практика забвения продолжает функционировать сегодня в модернистских исторических повествованиях, поскольку они ссылаются главным образом на ту часть прошлого, которая, как кажется, ведет непосредственно к их собственному здесь-и-теперь. Все прочие нити отсекаются.

Если понимать забвение как практику виртуализации, как имплекс возможностей, проступает и другой, не-модернистский, более сложный потенциал обращения к прошлому. Он позволяет извлекать из имплекса возможности развития и изменения, которые когда-то были забыты как непригодные и неудачные, и актуализировать их вновь. Забытые прошлые могут обрести форму будущих, проецируемых из настоящего. Иными словами, изучение истории можно также понимать