Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

или нет. Но это ложный след. Консенсуса по этому вопросу не только не существовало, но и не могло быть: определения свободы выражения мнений неизбежно зависели от контекста и диктовались политическими обстоятельствами. С самого начала конституционное право на свободу слова имело нестабильный, политизированный смысл.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАВА

Такова была интеллектуальная и политическая обстановка, в которой зародилась Первая поправка. Однако поначалу, в мае 1787 г., когда в Филадельфии собрался конвент для разработки национальной конституции, практически никто и не думал включать в этот документ декларацию прав – а меньше всего Джеймс Мэдисон из Виргинии, самый активный участник. Эта идея появилась лишь ближе к концу сессии – 20 августа самый молодой из присутствовавших делегатов, 24-летний Чарльз Пинкни из Южной Каролины, предложил национальный перечень прав, включая положение о том, что «свобода печати должна быть неприкосновенной». Без обсуждения идею передали в комитет, но из этого ничего не вышло. Затем 12 сентября, когда основной текст конституции был уже согласован и напечатан, а конвент обсуждал окончательные правки, неожиданно выступил Джордж Мейсон, старейший из делегатов Виргинии. «Я хотел бы, чтобы проект предварялся биллем о правах, – сказал он собравшимся и добавил, что это не так уж сложно сделать: – С помощью деклараций штатов билль можно подготовить за несколько часов». Всем было известно, что он сам составил первую такую декларацию еще весной 1776 г. Ни один из штатов не поддержал эту идею, даже его собственный. Двумя днями позже, на предпоследней сессии, Пинкни предпринял последнюю попытку включить декларацию о том, что «свобода печати должна пользоваться неприкосновенностью», но предложение отклонили c небольшим перевесом голосов. Как объяснил общую точку зрения Роджер Шерман из Коннектикута, «в этом нет необходимости – полномочия конгресса не распространяются на печать».

Вскоре Пинкни и сам пришел к такому же мнению[6]. Однако Мейсон бойкотировал подписание конституции, протестуя против ее недостатков. «В ней нет декларации прав, – гневно написал он на своем экземпляре печатного текста, – и, поскольку законы центрального правительства считаются главенствующими, декларации прав в отдельных штатах не являются гарантией». Особенно его беспокоило отсутствие «декларации о защите свободы печати». Почти сразу же его аргументы попали в прессу, и отсутствие билля о правах в конституции стало центральным возражением ширящейся антифедералистской кампании против предложенной конституции. В последующие месяцы несколько штатов отложили ратификацию или согласились на нее при условии, что в текст будет добавлена национальная хартия прав граждан.

Одним из таких штатов была Виргиния, где в июне 1788 г. влиятельное антифедералистское лобби во главе с Мейсоном и харизматичным бывшим губернатором штата Патриком Генри добилось от конвента согласия включить положение о том, что «среди прочих основополагающих прав свобода совести и печати не может быть отменена, урезана, ограничена или изменена никаким органом власти Соединенных Штатов». С подачи лоббистов собрание также выступило за немедленное принятие национальной «декларации или билля о правах, защищающего от посягательств основные и неотъемлемые права народа» и рекомендовало для этой цели текст, составленный ведущими антифедералистами. В вопросе о свободе печати это предложение обновляло декларацию Виргинии 1776 г., объединяя ее со словами не менее известного заявления Пенсильвании. Получившийся гибрид, возможно составленный самим Мейсоном, выглядел так:

Народ имеет право на свободу слова, письменного изложения и публикации мнений; свобода печати является одним из величайших оплотов свободы и не должна нарушаться.

Джеймс Мэдисон был одной из центральных фигур в этих жарких дебатах: на протяжении всего конвента по ратификации в Виргинии он возглавлял оппозицию предложениям Мейсона, как и годом ранее на федеральном конвенте в Филадельфии. Он соглашался с тем, что необходимо запретить правительствам штатов контролировать печать по аналогии с посягательством на свободу вероисповедания, суд присяжных и другие базовые принципы. Однако, как и другие федералисты, он не видел необходимости в национальной декларации прав и продолжал выступать против этой идеи даже после ратификации конституции. «Зачем заявлять, что недопустимо делать то, на что нет полномочий? – спрашивал Александр Гамильтон в 1788 г., защищая их позицию. – Зачем, например, говорить, что свобода печати не должна ограничиваться, когда ни у кого нет полномочий, позволяющих налагать ограничения?» Это было бы абсурдом. В любом случае, утверждал он, подобные декларации – пустословие:

Что означает декларация о том, что «свобода печати неприкосновенна»? Что такое свобода печати? Кто может дать ей определение, которое не оставляло бы широчайших возможностей для уклонения? Я считаю это неосуществимым; и из этого заключаю, что ее защита, какие бы прекрасные декларации ни включались в конституцию, должна всецело зависеть от общественного мнения и от общего настроя народа и правительства.

Хотя он и соглашался с тем, что конституционные нормы всегда остаются лишь «пергаментными барьерами против захватнического духа власти», неослабевающее давление антифедералистских настроений в конце концов склонило Мэдисона к компромиссу. Чтобы получить место в первой палате представителей, он во время предвыборной кампании обещал добиться пересмотра национальной конституции и «включения в нее всех основных прав, в частности свободы совести в самом широком толковании, свободы печати, суда присяжных и защиты от общих ордеров». Когда весной 1789 г. в Нью-Йорке собрался первый конгресс Соединенных Штатов, Мэдисон стал главным защитником этого предложения. Его проект Билля о правах во многом опирался на формулировки виргинских антифедералистов тех времен. В положении о свободе слова и печати, как и в других положениях, единственным существенным изменением, которое он внес, был прямой запрет федеральному правительству ограничивать это право:

Никто не может быть лишен или ограничен в праве высказывать, излагать письменно или публиковать свое мнение; а свобода печати, как один из великих оплотов свобод, должна быть неприкосновенна.

В итоге, после внесения незначительных изменений в ходе дебатов и работы комитетов, а также объединения нескольких положений в единую статью, этот запрет вошел в состав Третьей поправки, согласованной конгрессом:

Конгресс не должен издавать законов, касающихся установления религии или запрещающих ее свободное исповедание, либо ограничивающих свободу слова и печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб.

В 1791 г., поскольку первая и вторая статьи не были ратифицированы достаточным количеством штатов, это положение стало Первой поправкой.

Тому, как законодатели изменяли формулировку поправки в процессе обсуждения предложений и принятия окончательного варианта текста 25 сентября, посвящено очень много исследований, но мы не будем на них останавливаться. Отметим лишь главное: хотя изначально в 1788 г. антифедералисты сформулировали свободу слова и печати как позитивные права народа, окончательная формулировка, принятая в 1789 г., лишь предписывала, что «конгресс не должен издавать законов», ограничивающих их. Вместо безусловной гарантии личной свободы она стала запретом, наложенным на национальное правительство. Политический подтекст этого изменения связан