История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

криками набросились на изображения Вителлия, выставленные для почитания войском, и встретили лишь слабое сопротивление. Несколько человек, попытавшихся защитить императора, были тут же убиты, и вся масса солдат без труда перешла на сторону Веспасиана. Тогда Луцилий вышел из укрытия и осмелился объявить себя вдохновителем свершившегося.

Однако лично для него этот поступок не сулил ничего хорошего. Он лишился командования флотом, который потребовал себе в адмиралы Корнелия Фуска. Тот поспешно явился и, поставив Басса под охрану (правда, с приказом обращаться с ним почтительно), отправил его морем в Адрию [4]. Комендант города обошёлся с предателем ещё суровее и велел заковать его в цепи. Но вольноотпущенник Веспасиана по имени Горм, занимавший видное место среди командиров, вмешался и освободил его.

Цецина ждал лишь измены Басса, чтобы открыто объявить о своём переходе. Отправив под разными предлогами тех, кому он особенно не доверял, он собрал старших центурионов и несколько солдат и произнёс перед ними речь, восхваляя выдающиеся достоинства Веспасиана и мощь его сил. Он указал, что партия Вителлия, лишившись Равеннского флота, потеряла жизненно важный источник снабжения продовольствием и всем необходимым; что Испания и Галлия отпали; что в Риме всё готово к переменам. Словом, он не упустил ничего, что могло бы опорочить Вителлия и положение его дел. Те, кто был посвящён в заговор, встретили речь аплодисментами. Они первыми присягнули на верность Веспасиану, а остальные, ошеломлённые неожиданной новостью, последовали их примеру.

Слух о происходящем быстро разнёсся по лагерю, и солдаты толпами сбежались на главную площадь. Там они увидели имя Веспасиана в почёте, а изображения Вителлия – поверженными. Оцепенев от изумления и гнева, они сначала замерли. Но вскоре все разом взорвались:

– Что?! – кричали они. – Неужели слава германской армии падёт так низко, что мы, не приняв боя, не пролив крови, позволим заковать себя в цепи и отнимем оружие?! И против каких легионов мы стоим? Против тех, что уже побеждали! Да и у них нет главной силы армии Отона – Первого и Четырнадцатого легионов, которых мы обратили в бегство и изрубили в куски! Значит, плод нашей победы – быть проданными, как стадо рабов, вместе с оружием этому бесчестному Приму, клеймённому изгнанием?! Восемь легионов покорятся и примут закон от приморского города [5]?! Так велят Цецина и Басс – неблагодарные предатели, которые, ограбив своего принца, лишив его дворцов, садов и богатств, теперь отнимают у него и солдат! О, если мы покоримся такому позорному торгу, если, не потерпев ни одного поражения, не пролив ни капли крови, проявим такую трусость, что наденем ярмо, – мы унизимся даже в глазах тех, кого признаем господами! Что ответим мы тому, кто спросит нас о славе наших прошлых побед или о стойкости, с которой мы переносили невзгоды в стольких битвах?!

Вот какие речи внушало негодование и каждому в отдельности, и всем вместе. Наконец, пятый легион, подавая пример остальным, восстановил изображения Вителлия, заковал Цецину в цепи и избрал себе предводителями Фабия Фабулла, командира пятого легиона, и Кассия Лонга, префекта лагеря. В охватившем их бешенстве они безжалостно перебили несчастных моряков, которые случайно попались им под руку, хотя не имели никакого отношения к измене флота. Они покинули свой лагерь, разрушили мост, наведённый через Тартаро, вернулись в Остилию и двинулись к Кре́моне, чтобы соединиться с двумя легионами, которые Цецина отправил занять этот город вместе с частью кавалерии.

Антоний Прим решил предупредить это соединение и атаковать врагов, пока их силы были разъединены, а умы раздираемы семенами раздора, прежде чем новые вожди приобретут авторитет, а солдаты привыкнут им повиноваться. Другие причины также побуждали его спешить. Он знал, что Фабий Валенс, неспособный к измене и весьма искушённый в военном деле, выступил из Рима, и предполагал, что весть о предательстве Цецины заставит его ускорить движение. Кроме того, он опасался, что из Германии через Рецию придут подкрепления Вителлию, а Галлия, Испания и Британия также пошлют ему помощь, и из всех этих частей соберётся грозная армия, которой будет очень трудно противостоять. Поэтому он справедливо полагал, что победа зависит от быстроты: он выступил из Вероны со всей армией, чтобы атаковать два легиона, занимавших Кремону, и за два дня марша достиг Бедриака.

На следующий день он укрепился на этой позиции, и пока легионы работали над сооружением лагеря, приказал вспомогательным когортам отправиться за фуражом на земли кремонцев, желая, как говорит Тацит, приучить своих солдат грабить граждан и дать им вкусить сладость незаконной и преступной добычи. Сам он выдвинулся на восемь миль от Бедриака с четырьмя тысячами всадников, чтобы прикрыть фуражиров. Разведчики рыскали по окрестностям, чтобы сообщать ему о передвижениях врага.

Около пятого часа дня, то есть за час до полудня, во весь опор примчался всадник с известием, что враги приближаются, предводимые отрядом кавалерии, и что вдали слышен шум и гул многочисленного войска. Пока Прим размышлял о мерах, которые следует принять, Аррий Вар, жаждавший отличиться, бросился как молния с горсткой храбрецов и неожиданной стремительной атакой обратил людей Вителлия в бегство. Но вскоре удача изменилась: беглецы, получив подкрепление, повернули назад, снова атаковали и численным превосходством заставили отряд Вара в свою очередь бежать.

Прим предвидел эту неудачу. Он призвал своих сражаться мужественно, развернул эскадроны, оставив в центре свободное пространство, где Вар и его всадники могли укрыться, приказал легионам взяться за оружие и сигналом велел тем, кто был рассеян по полям, бросить грабёж и спешить к бою. Однако Вар и его люди прибыли в неописуемом беспорядке и всюду сеяли охвативший их ужас. Ряды смешались, страх овладел умами, и Прим рисковал потерпеть полное поражение.

В этот критический момент он проявил себя и как превосходный полководец, и как храбрый воин. Он ободрял встревоженных, удерживал колеблющихся, был повсюду – и в самых опасных местах, и там, где ещё оставалась надежда. Враги и свои видели его, слышали его приказы, чувствовали его энергию, замечали тон его голоса. Пыл довёл его до того, что он собственноручно убил знаменосца, которого увидел бегущим, затем схватил знамя и повернул его к врагу. Стыд покинуть такого храброго вождя удержал возле него около сотни всадников, чему способствовала и местность. Они находились на узкой дороге, где развалины моста, некогда переброшенного через ручей, пересекавший равнину, неопределённость течения, разделённого обломками, и крутые берега создавали множество препятствий для бегства. Счастливая необходимость держаться в таком гибельном положении спасла армию.

Эта горстка людей, сопровождавшая Прима, в порядке встретила победителей, увлекаемых пылом преследования и наступавших в беспорядке, без соблюдения строя. По обычному в битвах чередованию, они, встретив неожиданное сопротивление, пришли в замешательство. Прим, видя их колебания, удвоил усилия, и в мгновение ока ситуация переменилась во второй раз, а удача окончательно склонилась на его сторону. Крики победы, раздававшиеся с его стороны, привлекли беглецов, рассеянных по полям. Они спешили назад, присоединялись к товарищам и, избежав опасности, возвращались, чтобы разделить успех. Так был полностью разгромлен кавалерийский отряд, шедший впереди легионов, вышедших из Кремоны.

Эти легионы, воодушевлённые первоначальным успехом своей кавалерии, продвинулись вперёд на расстояние четырёх тысяч шагов от города. Если бы ими хорошо командовали, они могли бы либо снова переломить ход сражения, либо по крайней мере остановить победу Прима. Но у них не было авторитетного вождя, чьи приказы направляли бы их действия. Они не разомкнули ряды, чтобы дать убежище своей кавалерии, преследуемой победителями, не пошли навстречу врагу и не воспользовались преимуществом, которое давала им его усталость после столь тяжёлого боя. Неуверенные, колеблющиеся, они ждали удара – и получили его. В то же время раненый трибун привёл мёзийских вспомогательных солдат, которых строгая дисциплина делала не хуже самих легионеров. Победоносная кавалерия, поддержанная этой пехотой, прорвала два легиона, а близость Кремоны, сулившая им