Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Потом перестал крутиться, подполз к ней и серьезно так говорит:

– Да я понимаю все, мама, ты не плачь.

Она уж воспрянула, а Санек продолжил:

– До дома-то на каталке доедем, ни к чему соседям знать. Когда придет срок инвалидность подтверждать, тогда и пойду снимать, а пока льготы действуют, отцовская пенсия – будем пользоваться. Ты каталку до поворота довези, я там опять сяду, а пока пробегусь!

И опять пополз, быстро так, радостно, у матери аж сердце защемило. Повредил колдун голову парню совсем…

Не слышала мать, что чертознай сыну ее нашептал, и невдомек было, и не заподозрила ничего. Мог бы ведь колдун и на мать навести морок, да поленился, или нарочно – чужим горем хотел упиться, покуражиться.

По избе Санек всегда ездил, отталкиваясь деревянными утюжками или просто руками, на маленькой тележке, а сейчас даже не взглянул в ее сторону, все казалось ему, что он бодро на ноги вскочил и по дому расхаживает, притоптывает. Мать сжала зубы до боли, чтобы не разрыдаться в голос, только попросила, чтобы при соседях сын не «ходил». Не потому, что ей стыдно за него было, а потому, что страшно, что чужие люди глаза откроют на правду и станет из-за этого сыну невыносимо тошно, но этого, разумеется, она ему не говорила.

– Да уж сам знаю, – самодовольно ответствовал Санек.

Кажется ему, что пятками притоптывает, а на самом деле ребром ладони по доскам пола стучит.

В первую ночь мать долго без сна лежала, прислушивалась, как сын напевает радостно, как туда-сюда по своей комнате ладонями стучит, – если отвлечься от правды, то могло показаться, будто действительно ходит ногами. Плакала беззвучно, сглатывая слезы, и жалела, что вообще до Санька этого чертозная допустила, – на сколько этого обмана хватит?

А следующим днем Санек был уже не так весел, но вовсе не оттого, что вернулся к действительности. На материнские вопросы не отвечал и вообще пожелал дома остаться, не выходить на улицу.

И под вечер уже песенок не напевал, тихо-тихо шмыгнул к себе в комнату и дверь плотно прикрыл.

Ночью мать проснулась сразу, как ледяной водой окатили, даже горло перехватило. И не сразу поняла, что темная фигура у постели, слегка нависшая над ней, это ее сын.

– Мам, мне нужно плохое сделать за то, что я хожу. А я не хочу…

Что ж, вот и настала пора признаться, правду сказать. Даже облегчение какое-то почувствовала.

– Ты и не ходишь, сын! Это только кажется тебе!

– Да? А что я сейчас, по-твоему, делаю?

Санек действительно стоял перед ней, не на костылях, не в каталке, на ногах своих стоял. Потом прошелся в темноте туда-сюда, и четко были слышны шаги, и половицы под ним скрипели точно так же, как скрипели всегда под ее собственными ногами.

Вот тебе и правда.

Ей бы обрадоваться, только вот, наоборот, по самую макушку затопило неконтролируемым страхом.

«Мне тоже мерещится, – подумала. – Или сплю я».

А сыну сказала, сдерживая дрожь в голосе:

– Спи иди давай. Никому ты ничего не должен, особенно зло творить.

Санек хмыкнул в темноте, неприятно так, совсем по-взрослому:

– Если не сделаю, они меня удавят. Черти эти. Мама, я чужим не могу ничего сделать. Ты прости. Я очень хочу ходить, но не так… Прости меня, мама, прости. Я вчера кошечку затоптал, а им мало, недостаточно им. Я не могу скотину нашу убивать. И человека не могу. Но жить хочу, мама, и ходить хочу. Мама, что делать-то, если надо?

Вот тут совсем страшно стало, и проснуться никак не удавалось, значит, не сон все же. Кошечку их действительно не видела со вчерашнего дня, но даже в голову не могло прийти, что с ней что-то плохое случилось. Тем более что Санек сотворил…

А он клянчит непонятно что:

– Мама, ты прости, но плохое сделаю. Ты же всегда говорила, что простишь меня.

– Простить прощаю, а плохое делать я тебе запрещаю!

Приподнялась на кровати, и тут сын со всей дури ударил ее коленом в грудь, так, что дыхание сперло и перед глазами вспыхнуло от резкой боли. Но он не мог двигать ногами, и уж тем более драться, там мышцы не работали совсем! Ее Санек, сыночек, славный добрый мальчик, никогда никому не причинивший зла, никого не обидевший!

Пока мать в себя приходила, кровь сплюнула, грудь жгло от дикой боли – ребра сломал, сил подняться с кровати не было, Санек взвыл, как зверь, и бросился вон. Бросился бежать – как такое возможно?

Мать его под утро нашла, когда, едва превозмогая боль, смогла выбраться наружу. Так ударил сынок сильно, что никак в себя прийти не могла, только звала, звала его напрасно, не могла поверить, что это не сон. Не может быть не сном! А боль… Это ревматизм, наверное, какой, не удар. Не избивал ее сын!

Звала. Но сын не откликался.

Он повесился в сарайке в ту же ночь. Рядом с ним не было ни костылей, ни тележки, ни кресла-каталки. На руках и коленях никаких следов грязи, только голые ступни все в земле, будто бы действительно на своих двоих прибежал.

Когда тому старику-чертознаю рассказали, он только кивнул, будто так оно и должно быть. Его, Санька, типа выбор, значит, не так уж и ходить хотел.

А ведь Санек и не ходил на самом деле… Может, его эти самые черти и носили – в прямом смысле слова.

Только вот, когда чертознай нашептал, никого из других людей с ними рядом не оказалось, кто бы мог опровергнуть или подтвердить, кто Санька в чувство привел бы и мать поддержал. Или не поддержал…

Так кому из них приморочилось?

В общем, хохотал, рассказывая про кошку, Гриша, только все старательно отмахивались. Понятно, что это только подзадоривало. И через какое-то время, увидев Сысоиху, которая что-то там копошилась у себя в огороде, Гришка привалился к ограде и, будто за язык его кто тянул, продекламировал глупую присказку:

– Мяу-мяу, мур-мур-мур, не гоняйте наших кур!

Старуха-соседка на секунду замерла, потом медленно повернула к нему голову и очень внимательно посмотрела прямо в лицо.

– Слишком много языком треплешь, Григорий, – тихо, но очень отчетливо сказала баба Феня.

Но он не понял.

И все же, вероятно, закончилась бы эта история и канула в Лету, как только Гришкиным вниманием завладело что-то другое, если бы вскоре после того не пришлось ему идти мимо деревенского кладбища.

Так исторически сложилось, что куст деревень был большой,