Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Проверить. Исключить. Убедиться.

Грязная, эгоистичная, да впрочем абсолютно человеческая реакция, которой стыдятся все врачи и которую испытывают все до единого.

— Я проверил нас обоих Сонаром ещё в машине скорой, — сказал я вслух. Голос мой зазвучал так, как звучит он перед наркозом, когда нужно, чтобы пациент расслабился и отпустил контроль: бархатный, низкий, обволакивающий. — Не бойся, на нем все чисто. Если бы что-то было у нас бы уже начались симптомы. Мы просто не успели получить дозу.

Я замолчал на секунду, поглаживая её по спине. Лопатки под тонкой тканью хирургического костюма были острыми, напряжёнными, как сведённые мышцы.

— А во-вторых, — продолжил я, — ты же видела скорость реакции. Пальцы чернели за минуты. Судороги начинались мгновенно. Если бы этот яд попал в наш кровоток, мы бы уже час назад бились в конвульсиях на трассе, и никакая Искра не спасла бы. Мы чисты, Ника. Слышишь? Мы абсолютно чисты.

Вероника шумно выдохнула всем телом — так выдыхают после задержки дыхания, когда лёгкие наконец получают разрешение работать. Тело её обмякло в моих руках, напряжение уходило из мышц, как уходит спазм после введения миорелаксанта — медленно, послойно, от плеч к пояснице. Дрожь прекратилась. Сердцебиение под моей ладонью начало замедляться — девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят.

Она прижалась ко мне сильнее, и я ощутил, как её дыхание выравнивается — вдох, пауза, выдох, пауза. Синусовый ритм. Тот самый, стабильный, жизнеспособный, который я так долго ждал на мониторе, когда стоял на колене в ресторане с кольцом в вытянутой руке.

За окном стояла мартовская ночь. В коридоре пищали мониторы. Холодильник гудел в углу, и в его гудении было что-то успокаивающее — монотонное, надёжное, как работа сердечной мышцы, привыкшей тянуть без перерыва.

На плече спал Фырк. Бурундук свернулся в невидимый клубок в астральной форме и тихо мерцал по нити привязки — ровно, медленно, как ночник в палате. Даже он выдохся.

Мы сидели в тишине, и тишина эта была лечебной, как послеоперационный покой, когда самое страшное позади и можно наконец закрыть глаза.

Дверь ординаторской открылась со скрипом — несмазанная петля, годами терпевшая ночные визиты дежурных лекарей, но так и не дождавшаяся капли масла.

Вероника шевельнулась в моих руках, подняла голову. Я выпрямился, убирая руку с её плеча, и переключился в рабочий режим — мгновенно, как щёлкают тумблер на реанимационном пульте.

На пороге стоял мужчина, при одном взгляде на которого становилось ясно: это человек, держащий на своих плечах всё, что в этом здании дышит, пищит и капает.

Тучный, седой, с крупной головой и массивными плечами борца, давно ушедшего на покой, но сохранившего габариты. Халат белый, но не хрустящий — разношенный, обмятый, принявший форму тела, как хирургические перчатки принимают форму рук после тысячного надевания.

На левом лацкане блестел знак серебряная змея, обвивающая чашу. Такой обычно вешали мастеры-целители и я отметил автоматически, как отмечают ранг на погонах: равный. Не подчинённый, не начальник — коллега того же уровня, просто на другой территории.

Глаза у него были усталые. Не той усталостью, которую лечат сном, а той, что копится годами, как свинец в костях, усталость человека, тянущего на себе районную медицину в условиях, где бюджет напоминает капельницу с пустым флаконом: система работает, жидкость кончилась. Но в этих усталых глазах жил ум. Цепкий, наблюдательный, прошедший через тысячи пациентов и десятки эпидемий.

В руках он держал тонкую картонную папку с историей болезни.

Главврач закрыл за собой дверь, прошёл к стулу напротив дивана и тяжело опустился на него. Стул скрипнул, приняв вес, и мужчина положил папку на колени — аккуратно, как кладут рентгеновский снимок с плохим результатом.

Он посмотрел на меня.

Долго, оценивающе, и я видел, как его взгляд фиксирует детали: чужой хирургический костюм на два размера больше, содранную кожу на костяшках, ссадину на скуле, красные от бессонницы глаза.

Вся информация обо мне, которую местный персонал успел передать по внутренней больничной цепочке — от реаниматолога к хирургам, от хирургов к медсёстрам, от медсестёр к главврачу, — вся она сейчас сверялась с живой картинкой.

— Снять напряжённый пневмоторакс куском шариковой ручки в разбитой машине, — произнёс он наконец, и голос его оказался именно таким, каким я его ожидал: густым, с хрипотцой многолетнего курильщика, и весомым, как чугунная гиря на аптечных весах. — Удержать четырёх пациентов с острейшим токсикозом без единого миллилитра препаратов из реанимационной укладки. И организовать сортировку так, что мои хирурги приняли идеальных, готовых к операции пациентов.

Он качнул тяжёлой головой, и седые пряди упали на лоб. В глазах его я прочитал то, что ценил в коллегах выше всего: искреннее, глубокое профессиональное уважение. Не восхищение фаната, как у Белова в Москве. Не снисходительное одобрение старшего, как у Серебряного. Признание равного — одного мастера другим, и это признание стоило дороже любых наград.

— Я читал о вас статьи, мастер Разумовский, — продолжил он, откинувшись на спинку стула. — Про те случаи в Муроме, про эпидемию. Грешным делом думал — половина столичные сказки, раздутые журналистами. Теперь вижу, что слухи даже преуменьшали масштаб.

Он помолчал. Потом тяжело, с весом кивнул.

— Снимаю шляпу. Для меня и моей больницы честь принимать вас здесь сегодня. Вы спасли нам статистику, а людям — жизни.

Я принял похвалу коротким кивком. Приятно — не стану врать. Признание от мастера-целителя, тянущего районную больницу на собственном горбу, весило больше, чем аплодисменты столичного конгресса. Но тщеславие сейчас было отключено за ненадобностью, как отключают ненужный монитор в операционной: экран гаснет, прибор стоит, место не занимает.

— Благодарю, коллега, — сказал я, и тон мой переключился на деловой, сухой, тот, которым я диктовал назначения в ординаторской Муромского центра. — Но пациенты выживут только благодаря вашим реаниматологам и хирургам. Я лишь выиграл им время.

Пауза. Я наклонился вперёд, упёршись локтями в колени.

— Скажите главное: готовы анализы, которые я просил при поступлении? Токсикология, биохимия, мазки?

Лицо главврача изменилось. Медленно. Так обычно меняется цвет кожи при нарастающей гипоксии: сначала лёгкая бледность, потом серость, потом тяжёлая, мрачная тень, легшая на лоб и скулы. Он протянул мне папку.

— Да, — произнёс он, и голос его утратил бархатистость, став глухим, как звук молотка по дереву. — Готовы. И это полная чертовщина, Илья Григорьевич.

Я взял папку. Раскрыл.

Первый лист — токсикологический скрининг. Глаза