Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер

устойчивы к изменениям в мире, в котором живем, сколько бы лет нам ни было, потери будоражат что-то глубоко внутри нас. Из-за них возвращается вытесненное, а новая реальность жизни ускользает от взгляда. Из-за них мы сомневаемся в историях, которые себе рассказываем.

Начало своего горя я могу датировать и третьим телефонным звонком. Я позвонил маме, гуляя по Хазенхайде – парку рядом с домом. Был конец лета, осень уже витала в воздухе. Отец то и дело попадал в пульмонологическую клинику. В последние месяцы болезнь – следствие курения в течение всей жизни– усугубилась, госпитализации участились. Я позвонил, когда отец преодолел особенно тяжелый приступ и вернулся домой. Мама поставила телефон на громкую связь, чтобы отец, все еще слабый, мог слушать. Я спросил, как он себя чувствует, и мама уклонилась от ответа. Повторив вопрос, я буквально почувствовал, как отец качает головой. У мамы был сердитый, грустный голос. Она так раздраженно отмахнулась от меня, что я не стал копать дальше. Только через пару-тройку недель я узнал, что именно в тот день отцу сообщили о развившемся в его поврежденном легком раке. Отцу оставалось в лучшем случае несколько месяцев. Он не хотел, чтобы мы с братом и сестрой узнали. Он хотел как можно дольше ограждать нас от этого. Хотел дать нам несколько беззаботных недель.

Светило солнце. Желтели первые листья. Повесив трубку, я попытался стряхнуть охватившее меня недоброе предчувствие. Мне также пришлось подавить желание дойти до ближайшего выхода из парка, чтобы купить сигарет и самому вернуться к курению. Я сделал это только через несколько недель, узнав о диагнозе. Но в тот день, когда я не стал настаивать, чтобы родители сказали правду о здоровье отца, мы заключили негласный пакт: никто не должен знать, как плохи у нас дела. Будь добр, не спрашивай. Если честно, лучше тебе не знать. Так будет лучше. Вот о чем был этот негласный договор между нами. Но, конечно, так было не лучше.

Когда закончится эта кошмарная жизнь, которую я веду? Когда я вернусь к той, которую вел раньше? Которую знаю и признаю как свою.

Мы все время что-то теряем. Постоянно, каждый день, осознанно или не замечая этого, и все же продолжаем существовать в иллюзии, что наши утраты эпизодичны, что любимые люди останутся с нами навсегда, что наша жизнь, наш политический строй и мирное небо над головой постоянны и неуязвимы перед лицом серьезных потрясений. В глубине души мы знаем: все может измениться в одночасье. Но делаем все возможное, чтобы скрыть от себя это знание, цепляясь за иллюзию постоянства.

Уже давно я каждое утро просыпаюсь, осознавая наше время потерь. Как бы я хотел, чтобы все было иначе. Но – я хотя бы просыпаюсь. Усталый или бодрый, печальный или радостный, скованный страхом или свободный, – я просыпаюсь. Разве сам этот факт не заслуживает благодарности? Просыпаться, каждый день просыпаться – разве это не самый наш главный дар? Истинная привилегия живых над мертвыми? Интересно, есть ли способ – несмотря ни на что – вновь научиться ценить эту привилегию? Я провожу рукой по клетчатому покрывалу, прислушиваюсь к звуку волн, чаек и лодок. Встаю и начинаю свой день.

II

Почистив зубы, умывшись и слегка взъерошив волосы, я открываю дверь и с ковриком для йоги под мышкой выхожу в portego, вестибюль на первом – водном – этаже Центра. После небольшой задержки детектор движения зажигает два больших фонаря в стиле модерн, приглушенным желтоватым светом освещающих простой зал с мозаичным полом.

Главный фасад палаццо выходит не на Гранд-канал, а на меньший Рио-ди-Сан-Поло, что необычно для роскошного венецианского здания XVI века. Это все равно что построить небольшой дворец на Пятой авеню, Елисейских полях или Унтер-ден-Линден, но разместить парадный вход на боковой улочке. Мои апартаменты находятся прямо рядом с главным входом и причалом, где швартуются лодки.

Я прохожу мимо небольшого колодца, бывшего некогда источником питьевой воды и сегодня больше не действующего, и направляюсь к лестнице, ведущей на мезонин. В первые дни вестибюль казался мне сказочной декорацией к историческому фильму. Со временем его вид стал привычным. Спустя несколько месяцев заведующая библиотекой учебного центра покажет мне фотографии последнего наводнения, похожие на кадры из научно-фантастического фильма. Приемный зал на них выглядит пустынным маленьким озером, окруженным высокими историческими стенами; и я не могу никак связать такой вид с тем его обликом, который стал мне столь привычным.

Возможно, из-за кинематографических качеств этого места мне вспомнилась Шила Хети и ее до странности волнующий роман «Чистый цвет», от которого я не мог оторваться несколько недель назад. Скорбящая по отцу рассказчица превращается в лист на большом дереве и оттуда наблюдает за миром. Миром, который вскоре разрушит его Создатель, признав, что замысел его не удался и надо начинать заново. «Вот они, мы, живем в конечных титрах этого фильма»[8], – фраза долго не шла у меня из головы.

Многие ли из нас чувствуют нечто подобное? Не настигает ли это зачастую коллективное чувство рано или поздно каждое поколение? Не поддается ли любое поколение иллюзии, что оно живет в конце истории? Может ли быть так, что это ощущение жизни повторяется в культурах циклически, настигая нас каждые пару десятков лет в ходе глубоких перемен, лишающих людей уверенности в собственных представлениях о будущем? Рассказчица в книге Хети задается вопросом, а что, если нам даже повезло быть избранными жить с этим ужасным ощущением конца времен. Из-за близости к мертвым. Она понимает, что в большинстве апокалиптических нарративов мертвые воскресают. В конце света, каким мы его знаем, мы скучаем по ним как никогда. Нам нужна их компания. Они помогут пережить это время. У них тоже есть право быть рядом, когда опустится последний занавес.

Начало моего горя можно датировать и тем днем, когда я потерял старый черный шарф. Вероятно, в гостинице, в поезде или в том ресторане в Хайльбронне, где я успел перекусить, пока два часа был в городе. Перед встречей с читателями в книжном магазине в Швебиш-Халле я потянулся достать шарф из сумки, но рука схватила пустоту, и я вмиг осознал, что больше никогда его не увижу. Осознание потери поразило меня, как удар. Я удивился интенсивности чувства – в конце концов, это был всего лишь шарф.

Лишь несколько дней спустя, уже возвращаясь на поезде в Берлин, я вдруг понял, как много вытеснял. Завибрировал телефон: мне написала милая сотрудница книжного в Швебиш-Халле.