История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Слух без определенного источника, а возможно, намеренно распущенный Примом, способствовал победе. Вдруг по рядам разнеслась весть, что прибыл Муциан. Воодушевленные мыслью о такой могучей поддержке, люди Прима устремились на врага, чьи ряды уже начали редеть, поскольку в армии без командира каждый солдат действовал по велению своей храбрости или трусости – наступал или отступал, присоединялся к одним или отделялся от других.

Когда Прим увидел, что они дрогнули, он усилил натиск и наконец прорвал и рассеял их ряды. Оказавшись в беспорядке, они уже не могли восстановить строй из-за помех в виде повозок и боевых машин. Победителям оставалось только преследовать и убивать.

Резня была отмечена трагическим происшествием: сын убил своего отца. Вот обстоятельства этого ужасного случая.

Юлий Мансует, уроженец Испании, вступив в один из германских легионов, оставил дома малолетнего сына. Тот, повзрослев, был зачислен в легион, набранный Гальбой в Испании, и, поскольку этот легион перешел на сторону Веспасиана, сын по стечению обстоятельств оказался врагом своего отца. В описываемой битве, встретив его, но не узнав, он сразил его ударом меча, и, обыскивая тело, был узнан и сам узнал его. Он вскрикнул, зарыдал, обнял умирающего и жалобным голосом молил тень отца простить его и не преследовать как отцеубийцу.

– Это преступление гражданской войны, – говорил он, – а не мое. Мой поступок растворяется в множестве подобных. Что значит один солдат для целой армии?

Те, кто был рядом, заметили это, затем другие – и вскоре странная новость стала известна всем. Все наперебой выражали ужас, скорбь и негодование против столь жестокой войны – и тут же обирали убитых в бою родственников, союзников, братьев. Они возмущались нечестивым преступлением, совершенным одним из них, и тут же совершали его сами.

Войска Прима, воодушевленные успехом, были неутомимы. После дня и ночи боев, считая, что ничего не сделано, пока осталось что-то доделать, они решили атаковать город Кремону, где укрылись беглецы.

Это было нелегкое предприятие. Германские легионы во время войны с Отоном окружили город лагерем, а лагерь – рвом с валом, и эти укрепления недавно были усилены новыми сооружениями. Полководцы победившей армии колебались, опасаясь, что утомленные войска не смогут штурмовать укрепления, а затем и город с прочными стенами.

Однако и другие варианты были не лучше. Возвращаться в Бедриак – долгий и трудный путь, и победа становилась бесполезной. Если разбить лагерь на виду у врага, можно было ожидать вылазок, которые помешали бы работам и, возможно, дали бы побежденным шанс взять реванш.

Солдатский пыл положил конец всем сомнениям. Они боялись не столько опасности, сколько малейшей задержки. Все осторожные меры казались им подозрительными; самый отчаянный план привлекал их больше всего. Раны, кровь, резня – все это ничего не значило по сравнению с добычей, которую сулила их жадность.

Прим уступил их желаниям и повел на штурм лагеря.

Сначала сражались издали, пуская стрелы и метая копья. Но в такого рода бою нападающие находились в крайне невыгодном положении, поскольку их противники, возвышаясь на крепостном валу, поражали их сверху вниз с большей силой, обрушивая град снарядов в их ряды. Прим распределил позиции и организовал три атаки, чтобы вызвать соревнование между легионами и тем самым усилить их храбрость. Пришлось ждать, пока не собрали со всей округи все железные орудия, пригодные для пробивания и разрушения: лопаты, кирки, топоры, косы; принесли также лестницы. Когда все было готово, воины Прима, подняв щиты над головами, чтобы образовать «черепаху», приблизились к воротам лагеря и подошли к подножию вала. С обеих сторон сражались искусно, как и подобает римлянам, обученным одной дисциплине. Солдаты Вителлия сбрасывали на «черепаху» огромные камни; они вонзали копья и длинные шесты в промежутки между щитами; и наконец, им удалось так разрушить их строй, что атакующие, оставшись без прикрытия, были осыпаны градом стрел и раздавлены каменными глыбами.

Отбитые с большими потерями, они начали терять мужество. Тогда их командиры решили указать им на Кремону и пообещать ее разграбление. Тацит сомневается, кому приписать этот недостойный прием, который привел к опустошению и гибели одного из красивейших городов Италии. Одни винили в этом вольноотпущенника Горма; другие возлагали ответственность на Прима. «Кто бы из них двоих ни был виновен, – говорит Тацит, – этот позорный и преступный поступок вполне соответствует остальным их деяниям».

Воодушевленные надеждой на богатую добычу, солдаты уже не видели ни препятствий, ни опасностей. Несмотря на раны, несмотря на потоки крови, они подкапывали основание вала, яростно били в ворота. Самые отважные, взобравшись на плечи товарищей или на восстановленную «черепаху», оказывались на уровне врагов, хватали их за руки, вырывали мечи. Многие гибли; солдаты, еще полные жизни, вместе с умирающими падали и скатывались в ров: не было такой смерти, которой нельзя было бы увидеть в этом ужасном штурме.

Третий и седьмой легионы объединились в одной атаке и соперничали за славу начать победу и первыми пробить брешь в лагере. Прим занял позицию в этом месте и поддерживал их во главе отряда отборных воинов. Их неистовый напор в конце концов сломил сопротивление сторонников Вителлия, которые, видя, что все их усилия тщетны и что стрелы скользят по «черепахе», сбросили на атакующих саму баллисту. Это была огромная и тяжелая машина, которая раздавила тех, на кого упала, но при своем падении она увлекла за собой зубцы и верхнюю часть вала. В тот же миг соседняя башня, долго подвергавшаяся ударам тяжелых камней, рухнула; и пока солдаты седьмого легиона рвались внутрь через пролом, воины третьего прорубали и выламывали ворота мечами и топорами. Гай Волузий, солдат последнего легиона, первым ворвался внутрь; взобравшись на вал, он закричал, что лагерь взят. Все обратилось в бегство, все смешалось: победители проникли со всех сторон; в мгновение ока пространство между лагерем и городом было залито кровью и усеяно трупами.

Оставалась новая задача. Кремона держалась стойко; и победители, после стольких тяжких усилий, видели перед собой высокие стены, каменные башни, ворота, обитые железными пластинами, солдат, стоящих на стенах с оружием наготове. Городское население было многочисленным и преданным партии Вителлия. Знаменитая ярмарка, которая как раз тогда проходила, привлекла множество людей со всех концов Италии: это было серьезным подкреплением для защитников и мощным стимулом для жадности нападающих, видевших в этом возможность умножить добычу.

Прим приказал поджечь самые красивые дома в предместьях, чтобы подорвать дух кремонцев потерей их имущества. В зданиях, примыкавших к стенам, а некоторые даже возвышавшихся над ними, он разместил отважных солдат, которые, срывая черепицу, бросая балки и горящие факелы, очищали стену и не позволяли никому показываться на ней. Уже легионы строились в «черепаху», уже начали лететь стрелы и камни, когда упорство сторонников Вителлия наконец уступило место размышлению и страху. Особенно те, кто занимал видное положение в войсках, сочли, что не стоит бороться с судьбой, опасаясь, что если Кремону возьмут штурмом, то не будет никакой пощады, и весь гнев победителей обрушится не на бедную толпу, а на центурионов и трибунов, чьи богатства могли соблазнить убийц. Простые солдаты, не задумываясь о будущем, в своей грубой беззаботности и не помышляли о сдаче. Бродя по улицам или прячась в домах, они не просили мира, даже когда перестали сражаться.

Первыми решились старшие офицеры. Они убрали имя и изображения Вителлия и освободили Цецилию от оков, прося его стать их заступником. Цецина, надменный и разгневанный, отверг их мольбы. Они настаивали, проливали слезы, чтобы смягчить его; и, к величайшему несчастью, столь храбрые люди были вынуждены умолять предателя о защите. Наконец, они вывесили на стене знаки своей покорности и показали готовность открыть ворота.

Тогда Прим прекратил все враждебные действия, и побежденные легионы вышли из города.