История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

слишком обыденными: ему хотелось чего-то необычного. Тогда он обвинил Корнелию, старшую весталку, которую уже прежде подозревали в нарушении обета, но тогда оправдали. Теперь же, виновна ли она была или нет, она пала жертвой этого последнего суда. Домициан председательствовал на нем как верховный понтифик и настоял на том, чтобы она понесла всю строгость древнего закона.

Он был вольн́ погреб́ть её за́живо, но не в си́лах был́ заста́вить её призна́ть себя́ престу́пницей. Она́ протестова́ла против́ своёй невино́вности до после́днего мгнове́ния. Когда́ она́ спуска́лась в роково́й склеп, её пла́тье зацепи́лось; она́ оберну́лась и подтяну́ла его́ к себе́ с тако́й осмотри́тельностью, что́ э́то да́ло вы́годное представле́ние о её сты́дливости и скро́мности; и когда́ пала́ч про́тянул ей ру́ку, что́бы помоч́ь ей спусти́ться, она́ с негодова́нием отказа́лась от по́мощи, кото́рой, как она́ счита́ла, в како́й-то ме́ре оскверни́ла бы себя́.

Эти обстоя́тельства расположи́ли умы́ смотре́ть на ка́знь Корне́лии не как на акт справедли́вости, а как на проявле́ние тира́нии; и то, что́ всё бо́льше утвержда́ло э́тот взгляд, бы́ло то, что́ ри́мский вса́дник по и́мени Це́лер, обвинённый и осужде́нный как соо́бщник и вино́вник престу́пления веста́лки, как и она́, упо́рно отрица́л свою́ вину́; и когда́ его́ би́ли ро́згами до сме́рти, он не сказа́л ничего́, кро́ме: «Что́ я сде́лал? Я ничего́ не де́лал». Е́сли ве́рить Ди́ону, не́сколько дру́гих бы́ли втя́нуты в то́ же обвине́ние и подвер́гнуты таки́м жесто́ким му́кам, что́ оди́н из понти́фиков, по и́мени Гельвий Агри́ппа, присутствовавший при э́том, бы́л тро́нут и потрясён до тако́й сте́пени, что́ умер на ме́сте.

Жа́лобы бы́ли всео́бщими; Домициа́н бы́л ненави́дим; и как бы́ он ни при́вык презира́ть мне́ние пу́блики, в тако́м гну́сном де́ле он смуща́лся, теря́лся и не зна́л, к како́му сре́дству прибе́гнуть.

Он обру́шился на Вале́рия Лициниа́на, бы́вшего пре́тора и одно́го из лу́чших адвока́тов Ри́ма, кото́рый укры́л в свои́х поме́стьях вольноотпу́щенницу Корне́лии. По э́тому подозре́нию Лициниа́н бы́л привлечён к отве́тственности; и в то же вре́мя ему́ та́йно дали́ поня́ть, что́, е́сли он хо́чет избежа́ть ка́зни, ему́ остаётся то́лько призна́ть всё. Он так и сде́лал; и Геренний Сенецио́н, взявшийся за его́ защи́ту, пришёл к импера́тору и сказа́л: «Из защи́тника я преврати́лся в про́стого переда́тчика заявле́ния; Лициниа́н всё признаёт». Домициа́н пришёл в восто́рг; его́ ра́дость выдала́ его́, и он не смог сдержа́ться, воскли́кнув: «Лициниа́н оправда́л нас!» Он доба́вил, что́ сле́дует щади́ть стыд престу́пника, прише́дшего в чу́вство, и не утомля́ть его́ форма́льностями уго́ловного проце́сса. Он разреши́л ему́ спасти́, что́ мо́жет, из свое́го иму́щества, пре́жде чем оно́ бу́дет конфискова́но, и предоста́вил ему́ изгна́ние, мяѓкое, как награ́да.

Та́к зако́нчилось э́то де́ло, кото́рое оставля́ет тень на невино́вности веста́лки, но выявля́ет жесто́кость Домициа́на.

Позво́льте мне доба́вить здесь то, что́ Пли́ний расска́зывает о судьбе́ Лициниа́на. После́ сме́рти Домициа́на он не бы́л возвращён, как други́е изгна́нники; но он получи́л разреше́ние от ми́лостивого Не́рвы перее́хать в Сици́лию. Там он откры́л шко́лу рито́рики; и в нача́ле свои́х уро́ков он произнёс вступи́тельную речь, в кото́рой, жа́луясь на Сча́стье, обрати́лся к ней со сле́дующими слова́ми: «Капри́зная боги́ня! Каки́м жесто́ким игра́м ты предаёшься? Ты превраща́ешь профессоро́в в сена́торов, а сена́торов – в профессоро́в». Он жил и преподава́л при Трая́не.

Я возвраща́юсь к Домициа́ну, от жесто́костей кото́рого, одна́ко, спасли́сь два выдаю́щихся челове́ка, но благода́ря ги́бкому поведе́нию и отсу́тствию каки́х-либо ограниче́ний. Пега́с [17], знамени́тый юриско́нсульт, префе́кт го́рода, названный Ювена́лом о́чень досто́йным челове́ком и доброде́тельным толкова́телем зако́нов, уме́л склоня́ть и обезору́живать правосу́дие в отноше́нии защищённого престу́пления. Ви́бий Кри́сп бы́л прия́тным старико́м, чьи́ нра́вы подража́ли его́ мягко́й красноре́чивости. Он бы́л спосо́бен дава́ть хоро́шие сове́ты своему́ импера́тору, е́сли бы не́ было ничего́ рис́кованного; но он никогда́ не сопротивля́лся тече́нию и не бы́л ре́внителем свобо́ды, гото́вым пожертвовать свою́ жи́знь за защи́ту и́стины и справедли́вости. Благода́ря э́той усту́пчивости он сохрани́л свое́ ме́сто при дворе́ при́нца, у кото́рого разгово́р о дожде́ и хоро́шей пого́де ча́сто реша́л судьбу́ дру́га, и он дожи́л до восьмидесяти́ лет.

Домициа́н бы́л не ме́нее невозде́ржан в развра́те, чем в жесто́кости, и да́же ча́сто сме́шивал э́ти два по́рока: э́то прояви́лось осо́бенно в ужа́сном поведе́нии по отноше́нию к Ю́лии, до́чери его́ бра́та. Снача́ла его́ хотели́ жени́ть на ней; но, охва́ченный стра́стной любо́вью к Доми́ции, он упо́рно отка́зывался согласи́ться на э́то: и после́ того́, как та́ же Ю́лия вы́шла за́муж за Фла́вия Саби́на, его́ двою́родного бра́та, он разврати́л её, пока́ Ти́т ещё жил. Наконе́ц, когда́ она́ оста́лась без отца́ и без му́жа, он уже́ не скрыва́л свою́ кровосмеси́тельную страсть к племя́ннице; и всё же он при́чинил ей сме́рть, заста́вив её сде́лать або́рт.

Ю́лия явля́ется приме́ром, но не преде́лом невозде́ржности Домициа́на. Не́ было тако́го беспоря́дка, в кото́рый он бы не погружа́лся жа́дно. Он отсчи́тывал свои́ эксце́ссы в э́том ро́де с са́мой мо́лодости; он горди́лся ими; и да́же, ста́в импера́тором, он дошёл до того́, что́ и́скал свои́х удово́льствий сре́ди са́мых опоро́ченных же́нщин и сре́ди тех, кото́рые де́лают себя́ пу́бличными же́ртвами проститу́ции.

Он не бы́л одина́ково невозде́ржан в отноше́нии еды́. Он де́лал свои́й гла́вный приём пи́щи в обе́д, вопреки́ обы́чаю ри́млян, а ве́чером съеда́л лишь не́сколько фруктов и выпива́л стака́н ви́на. Тем не ме́нее он устра́ивал великоле́пные у́жины для́ лу́чших сена́торов; но так как он уже́ напо́лнял себя́ пи́щей зара́нее, он приходи́л к столу́ без аппети́та, е́л ма́ло и остава́лся недолго. Никаки́х развлече́ний, затя́гивающихся да́леко за ночь: гости́ расходи́лись до захо́да со́лнца; и в ожида́нии сна́ Домициа́н гуля́л оди́н в галере́е. Я не приво́жу всё э́то в ка́честве доказа́тельства возде́ржанности: э́то бы́ла высокоме́рность, мра́чный нрав, ди́кий хара́ктер, кото́рый не то́лько не име́л доброты́ доброде́тели, но в кото́ром по́рок бы́л печа́льным, ди́ким и вра́гом о́бщества.

Таки́м бы́л Домициа́н в ми́рное вре́мя, в свои́х ли́чных посту́пках, во вну́треннем управле́нии госуда́рством. Его́ тщесла́вие побуди́ло его́ жела́ть отличи́ться на войне́. Мы ви́дели, что́ у него́ бы́ла э́та при́чуда с того́ са́мого моме́нта, как его́ оте́ц дости́г импе́рии, и Муциа́ну стои́ло бо́льших уси́лий удержа́ть его́: я уже́ говори́л, что́ э́то зависе́ло не от него́, что́ Веспасиа́н не посла́л его́ во главе́ а́рмии на по́мощь Вологе́зу, ца́рю па́рфян, про́тив ала́нов. Едва́ он уви́дел себя́ импера́тором, как реши́л удовлетвори́ть жела́ние, так до́лго сдерживаемое; и уже́ на тре́тий год свое́го ца́рствования он предприня́л, без како́й-либо необходи́мости, экспеди́цию про́тив ка́ттов, герма́нского наро́да, о кото́ром я ча́сто име́л случа́й говори́ть.

Фронтин, написавший свои «Стратегемы» в правление Домициана, весьма хвалит мудрость и энергичную быстроту, с какими велась эта война. «Германцы, – говорит он [18], – были вооружены; а Домициан, желая застать их врасплох и зная, что они сделают более значительные приготовления, если предвидят, что им придется иметь дело с таким грозным полководцем, скрыл свои намерения под предлогом переписи, которую он якобы проводил в Галлии. Этой хитростью он обманул германцев и, напав на них, когда они этого не ожидали, смирил гордость этих варварских племен и обеспечил спокойствие провинций империи».

Но, согласно писателям, не имевшим интереса льстить Домициану, и, вероятно, в соответствии с истиной, он вернулся, даже не увидев врага. Его подвиги свелись к опустошению за Рейном земли союзников, после чего он удостоился величайших почестей и пожелал отпраздновать триумф. Но у него не было пленных, которых он мог бы провести закованными в цепи перед своей колесницей; он восполнил этот недостаток, приказав купить среди соседних народов рабов, о которых позаботился, чтобы им причесали волосы и одели всю их особу на германский манер: посредством этого жалкого ухищрения он удовлетворил свое тщеславие триумфом, о котором внутренне знал, что все над ним смеются. Можно предположить, что именно по этому случаю он принял прозвище «Германский», если только не присвоил его себе ранее в силу поездки, которую совершил в Лион в первый год правления своего отца, во время войны Цивилиса. Г-н де Тиллемон относит мнимую победу Домициана над хаттами к 83 году от Р. Х. [19], а его триумф – к тому же или следующему году.

К этому же времени можно отнести печальную судьбу Хариомера, царя