Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

поезда и дороги были завалены мертвыми телами, повсюду свирепствовала дизентерия, и негде было укрыться от физических и эмоциональных страданий. 30 марта 1915 года французский посол Палеолог записал в дневнике:

Процесс отхода [из Плоцка, Кутно, Лодзи и Люблина в восточном направлении] был повсюду отмечен сценами насилия и грабежей, происходивших на глазах у благодушных властей. Сотни тысяч этих несчастных блуждали по снегам, их погоняли подобно скоту эскадроны казаков и бросали в величайшей нужде на станциях, они скапливались вокруг городов и умирали от голода, изнурения и холода. И, словно закаляя отвагу этих жалких скопищ, их повсюду встречали с той же ненавистью и презрением, с теми же подозрениями в шпионаже и измене. За всю свою долгую и горестную историю народ Израиля никогда не видел более трагических переселений[298].

Можно ли связать хищническое поведение русских войск с военными потрясениями, которые они сами испытали на фронте? Могло ли санкционированное насилие войны послужить санкцией к произволу в отношении «враждебных» гражданских лиц? Нам известно, что во многих случаях казачьи отряды первыми бросались грабить еврейские общины, пощаженные регулярными армейскими частями, и что их жестокость становилась примером для подражания, когда командиры давали своим частям отмашку на расправу с мирным населением. Сам генерал Н. Н. Янушкевич, подобно другим военачальникам и до, и после него, рассматривал грабежи (а может быть, и изнасилования) как награду за службу и средство предотвратить дезертирство и сдачу в плен. Из этого можно сделать вывод о широко насаждаемой культуре бесконтрольного насилия по отношению к гражданским лицам, с самого начала непосредственно связанной с войной. Кроме того, сдержки нормативного характера могли ослабеть по причине исключительно больших потерь, понесенных наиболее обученными русскими войсками в первые месяцы войны. По крайней мере, одна недавняя работа подчеркивает значение военной подготовки и муштры в этом отношении, особенно в том, что касается молодых солдат и новобранцев[299]. Однако на этот счет у нас имеется мало свидетельств, помимо некоторых солдатских писем, о том, как на все это влияли эмоциональные неурядицы и менталитет войск, участвующих в бойне, и об их воздействии на тех, кому удалось уцелеть на фронте.

Здесь мы можем только полагаться на то, что нам известно о лучше изученных реалиях войн в иные времена и в иных местах, и руководствоваться случайными фактами. Например, вполне вероятно, что «военная паранойя», как ее удачно называет Гатрелл, порождала безразличие, или даже более скверные чувства, по отношению к судьбе всех, кого считали способными оказывать поддержку врагу, — особенно евреев[300]. В условиях, когда солдаты все сильнее мечтали о конце войны, традиционно выражая свои страхи и тревоги при помощи победных тропов, идея о еврейском шпионаже приобретала в их глазах глубоко персональный смысл. Солдаты все чаще писали домой, что если бы не «шпионы-евреи», война продлилась бы недолго или уже закончилась. Вину за свои страдания и потери они, по крайней мере отчасти, возлагали на евреев. Согласно автору одного письма, прошедшего цензуру, именно евреи, а не немцы или австрийцы — «такой народ, которого следует совершенно стереть с лица земли»[301].

Из последующих работ нам известно, что безразличие к страданиям и кровопролитию — обычная и, пожалуй, даже инстинктивная психологическая стратегия выживания для многих столкнувшихся со зверствами войны. В лучшем случае в этом безразличии отражается то, как сама природа войны по необходимости легитимизирует жестокость в качестве условия выживания как такового. В худшем же — безразличие переходит в безудержную агрессию, вполне законную в ситуации, когда застрелить или заколоть незнакомца не просто разрешается, а превозносится как признак мужества и отваги. Здесь мы можем полагаться на хорошо известную психологическую литературу об агрессии, а также на важную работу о нередко парадоксальной негуманности отваги на поле боя и последующем вознаграждении[302]. Как полагает британский военный историк Ричард Холмс, то, что мы понимаем под патриотическими настроениями 1914 года, не стало долговременным явлением ни на одном из фронтов Великой войны[303]. Например, для товарищей Роберта Грейвса в британской армии это было слишком «далекое» чувство, пригодное только для гражданских лиц или военнопленных и не имевшее особого отношения к тому, почему и как солдаты делали то, что они делали[304].

Более того, нельзя сказать, что хорошо вымуштрованных солдат невозможно было научить контролировать свои инстинктивные (и всякие другие) реакции на военные травмы. Одной из малоизученных сторон огромных потерь, понесенных Россией уже в 1914 году и, возможно, имеющих отношение к развалу дисциплины, является то, что тогда государство лишилось более половины наиболее обученных русских солдат, из-за чего осталось слишком мало офицеров и еще меньше унтер-офицеров, чтобы дать хорошую подготовку новым войскам. В любом случае даже наиболее стойкие солдаты-крестьяне, каких рисовало русское патриотическое воображение, пребывали, насколько мы можем судить, в эмоциональном состоянии, по большей части лишенном каких бы то ни было минимальных нормативных ограничений. Порочность, обретенная на поле боя, с легкостью оборачивалась полной беззащитностью, как будто сама жестокость служила средством выживания.

К этому следует прибавить еще один аспект дефицита и потерь, заключавшийся в том, что ограбленные и силой согнанные с родных мест российские граждане из прифронтовой зоны насилия несли с собой на восток боль от утраты своих домов, общин, социальной поддержки, родных и близких. Российские гражданские жертвы войны и внутренние беженцы, осевшие в сотнях городов, на содержание которых, как стало ясно в ходе проведенного в 1916 году официального обследования, вскоре перестало хватать ресурсов, сами по себе были носителями недовольства и беспокойства в условиях углубления и все более широкого распространения порожденных войной проблем, издержек и неурядиц.

«Умирают от голода»: снабжение, цены и рост стоимости жизни

Почти с самых первых дней войны язык «чрезвычайной нужды» начал проникать за пределы прифронтовой зоны. 29 июля 1914 года Военное министерство направило в Совет министров план борьбы с дефицитом, предполагавший введение на казенных оборонных предприятиях «особого положения». Был составлен список заводов, арсеналов и цехов, рабочие которых лишались права увольняться и в случае прогулов или небрежной работы подлежали суровому наказанию, включая немедленную отправку на фронт. Кроме того, в ГАУ был подготовлен список из двадцати двух частных оружейных заводов, на которых следовало ввести такой же режим. 3 августа Совет министров одобрил эти планы, но отложил их немедленное проведение в жизнь. Ограничились тем, что армейские и флотские заказы объявлялись приоритетными для промышленных предприятий. Если же те не выполняли этого требования, им грозила конфискация[305]. Когда вопрос об особом режиме снова был поднят в декабре 1914 года, Совет министров опять