История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

служивших ему с энтузиазмом. Валенс, сильно смущённый и зная лучше, кого ему бояться, чем кому доверять, снова вышел в море. Буря забросила его на Стехадские острова [10], принадлежащие Марселю, где Паулин выслал галеры, захватившие его в плен.

Отступление [Вителлия] из Италии оставило Римини в руках Корнелия Фуска, нового командующего флотом в Равенне, который затем захватил Пицен и равнины Умбрии, так что вся Италия оказалась разделена между Веспасианом и Вителлием по линии Апеннинских гор. Пленение Валента стало сигналом, объединившим все западные провинции на стороне победителя. В Испании первый легион, хранивший память об Отоне и ненависть к Вителлию, подал пример десятому и шестому легионам, открыто перейдя на сторону Веспасиана. Галлия не колебалась. В Британии второй легион, которым при Клавдии командовал сам Веспасиан, знал о его храбрости и военном искусстве и с радостью признал его власть. Остальные [легионы] переживали некоторое смятение, так как в них было немало офицеров, назначенных Вителлием. Но в итоге они последовали общему течению.

Все эти успехи были плодами победы Прима, который, однако, утратил заслуженную славу из-за своего безрассудного поведения. После битвы при Кремоне он считал войну оконченной, и процветание пробудило в нём все пороки, которые опасности прежде заставляли его сдерживать – жадность, гордыню, необузданное честолюбие. Он старался завоевать любовь легионов, словно они принадлежали лично ему; во всех его действиях и речах явно доминировали личный интерес и жажда власти. Чтобы угодить солдатам, он позволил им самим избирать центурионов на место погибших в боях, и выбор, разумеется, пал на самых буйных воинов. Дисциплина расшаталась: солдаты больше не подчинялись офицерам, а офицеры вынуждены были следовать за своеволием солдат. Прим думал лишь о том, как расчистить путь для своих честолюбивых замыслов и обогатиться за счёт грабежей, даже не скрывая этих излишеств. Он, казалось, совершенно не беспокоился о скором прибытии Муциана, что было опаснее, чем открытое пренебрежение к самому Веспасиану.

Впрочем, он не забывал и о войне. С приближением зимы, покинув равнины у По, которые становились сырыми и заснеженными, он двинулся в сторону Рима, но не со всей армией. Он взял лишь отдельные отряды из победоносных легионов, оставив в Вероне знамёна, орлов и большую часть солдат. С собой он вёл когорты и вспомогательную кавалерию, а по пути к нему присоединился одиннадцатый легион, который с самого начала поддерживал Веспасиана, но вяло, до этого оставаясь в Далмации и выжидая исхода событий, а теперь горько сожалевший о том, что не участвовал в победе. Этот легион сопровождали шесть тысяч новобранцев-далматов. Объединённым отрядом из легиона и далматов формально командовал консуляр и наместник Далмации Поппей Сильван, как я уже упоминал, но реальная власть принадлежала легату легиона Аннию Бассу. Ибо Сильван был стариком, неспособным к военному делу, вечным болтуном, тратившим на пустые разговоры время, предназначенное для действий. Анний же, сохраняя видимость подчинённого, на самом деле управлял им и спокойно, но деятельно руководил всеми операциями. Прим ещё более усилил свою армию, включив в легионы лучших солдат из флота Равенны, которых заменили далматы, приведённые Сильваном.

Собрав все эти силы в Фано в Пицене, он остановился там для военного совета. Стало известно, что преторианские когорты покинули Рим, и не было сомнений, что проходы через Апеннины охраняются. Кроме того, само положение победоносной армии внушало тревогу. Она находилась в разорённой войной местности; солдаты, обычно наглеющие в условиях недостатка, требовали денежной выплаты, которую невозможно было им выдать [11]. Не было заготовлено ни денег, ни провианта, а безрассудная жадность лишь вредила себе самой, расхищая и растрачивая при грабежах то, что, будучи собранным в виде умеренных податей, могло бы стать ресурсом для общих нужд.

В том году презрение к самым священным законам зашло так далеко, что нашёлся всадник, объявивший, что убил своего брата в последнем сражении, и потребовавший за это награды. Командиры оказались в затруднении. Наградить за столь отвратительное убийство значило бы нарушить законы природы, а военное право не позволяло его наказать. Они отложили решение, отправив просителя с обещанием вознаградить его позже, поскольку сейчас невозможно выплатить ему по заслугам. Тацит вспоминает в связи с этим похожий случай, когда брат убил брата в битве у ворот Рима между Помпеем Страбоном и Цинной [12]. Однако он отмечает важное отличие: убийца затем, охваченный стыдом и скорбью, покончил с собой. «Так сильно, – добавляет он, – наши предки превосходили нас как в доблести, так и в раскаянии за преступления!»

Результатом совета, созванного Примом, стало решение отправить кавалерийский отряд для разведки местности, изучения всей Умбрии и особенно тех мест, где Апеннины легче преодолимы; вызвать все оставшиеся в Вероне войска и отдать необходимые распоряжения о доставке припасов по По или морем.

Эти меры, конечно, были благоразумны, но при исполнении многие начальники создавали препятствия, завидуя чрезмерной власти Прима и возлагая на Муциана более надежные надежды на удачу. Между тем, Муциану было выгодно затягивать дело. Этот генерал был раздражен столь быстрой победой и с негодованием видел, что если он не окажется на месте, хотя бы для того, чтобы ввести войска Веспасиана в столицу, война закончится без его участия. Поэтому в своих письмах он откровенно высказывался своим доверенным лицам и убеждал их медлить и ждать его; другим же писал двусмысленно, то призывая быстро завершить столь удачно начатое, то рекомендуя пользу мудрой медлительности. И этой двойственностью речи он ставил себя в такое положение, что, в зависимости от событий, мог свалить неудачи на других или приписать себе успехи. Друзья Муциана в армии отвечали ему в том же духе, что соответствовало его планам, и искажали рвение Прима и Вара. Эти письма, отправленные Веспасиану, произвели на него впечатление и склонили его не ценить заслуги Прима так высоко, как тот надеялся.

Гордый характер Прима был этим оскорблен. Он винил Муциана и в речах своих не щадил его. Он даже написал Веспасиану в тоне более надменном, чем подобало подданному, обращающемуся к своему государю, хваля свои подвиги и давая понять, что Веспасиан обязан ему империей. Затем он косвенно бросил несколько колкостей в адрес Муциана. «Я служу своему государю, – писал он, – не гонцами и письмами, а с оружием в руках. Я не стремлюсь умалить славу тех, кто поддерживал спокойствие в Азии. Я лишь отмечаю, что Италия была предметом моих забот и театром моих подвигов. Я склонил могущественные провинции Испании и Галлии признать вас императором. Тщетно было бы мне подвергаться стольким опасностям и переносить столько трудов, если награды достанутся тем, кто даже не видел врага».

Тот, кого задели эти упреки, смешанные с оскорблениями, не остался в неведении. Так возникла между Примом и Муцианом жестокая вражда, открыто проявляемая одним с солдатской прямотой и скрытно тлеющая у другого, а потому еще более непримиримая. Прим, однако, не стал служить Веспасиану с меньшим рвением. Он завершил свое дело, действительно без особых трудностей, потому что враг, с которым он имел дело, сам способствовал своей гибели.

Когда Вителлий узнал о поражении своих легионов под Кремоной, он думал лишь о том, чтобы скрыть и подавить вести о своем несчастье – жалкая и ничтожная уловка, которая, не уменьшая зла, лишь откладывала средства против него. Ибо, если бы он признал правду и посоветовался, у него оставалось бы множество ресурсов и сил; но, делая вид, что все идет хорошо, он давал злу время разрастись. Все окружавшие его хранили глубокое молчание о войне; шпионы и солдаты, рассеянные по городу, пресекали разговоры на эту тему и тем лишь умножали их. Если бы позволено было говорить, сказали бы правду; запрет же заставлял думать и говорить больше, чем было на самом деле.

Вражеские полководцы, со своей стороны, старались преувеличить свои успехи, демонстрируя уверенность. Если они захватывали лазутчиков Вителлия, то водили их по лагерю, подробно показывали все свои силы, а затем отпускали