Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум

в людях уже как минимум шесть столетий. Все остальные герои, упомянутые в этой книге (за исключением героев китайских романов), относятся к более позднему времени. Стенька Разин, вожак взбунтовавшейся русской бедноты, действовал в 1670‑х годах, но множество аналогичных фигур, легенды о которых существовали в XIX веке (когда их стали систематически собирать), датируются уже XVIII веком, который оказался золотым веком героев-бандитов: Яношик в Словакии, Диего Коррьентес в Андалусии, Мандрен во Франции, Роб Рой в Шотландии, заодно и преступники, принятые в пантеон социальных бандитов, такие как Дик Турпин, Картуш и Шиндерханнес.

Даже на Балканах, где зафиксированные истории о гайдуках и клефтах датируются XV веком, самые ранние герои-клефты, сохранившие свой статус в греческих балладах, — это Христос Милионис (1740‑е) и Буковалас, который жил еще позже. Невероятно, чтобы такие люди ранее не становились героями песен и историй. Великие разбойники-повстанцы вроде Марко Шарра конца XVI века должны были иметь свои легенды, и по крайней мере один из великих бандитов этого чрезвычайно бурного периода — Серралонга в Каталонии — стал народным героем, чья память дожила до XIX века, но этот случай, возможно, не типичен.

Отчего же большинство из них забыто? Возможно, в народной культуре Западной Европы произошли какие‑то изменения, которые объясняют расцвет мифов о бандитах в XVIII веке, но не слишком приложимы к, казалось бы, сходной хронологии Восточной Европы. Можно предположить, что память в сугубо устной культуре — а те, кто увековечивал славу бандитов-героев, были неграмотны, — относительно коротка. За границами определенного поколенческого отрезка память о конкретных людях сливается с коллективным образом легендарных героев прошлого, образом человека с некоторым мифом и ритуальным символизмом, так что герой, которому случилось продержаться за пределами этого отрезка, как Робин Гуду, уже не подлежит замене в контексте реальной истории. Вероятно, это правда, но это не вся правда.

Известно, что устная память может длиться более 10 или 12 поколений. Карло Леви записал, что в 1930‑х годах крестьяне в Базиликате живо помнили о двух исторических эпизодах, хотя неотчетливо воспринимали их «своими»: время разбойников семьдесят лет назад и время великих императоров династии Гогенштауфен семью веками ранее. Печальная истина, возможно, заключается в том, что герои далекого прошлого выживают в памяти благодаря тому, что являются героями не одних только крестьян. У великих императоров есть чиновники, хронисты и поэты, после них остаются огромные каменные памятники, и представляют они не обитателей забытых богом горных уголков (каждый из которых похож на множество других таких же уголков), а государства, империи и целые народы. Так что Скандерберг и Марко Кралевич переживают Средние века благодаря албанскому и сербскому эпосам, а пастух Михат и Юхаш Андраш (Андраш-пастух), против которого были бессильны ружья, а ядра, которые метали пандуры, он останавливал одной рукой, со временем исчезают. Великий бандит сильнее, известнее, его имя живет дольше, чем имя обычного крестьянина, но он столь же смертен. Его бессмертие обусловлено только тем, что всегда найдутся другие Михат или Андраш, которые пойдут с ружьем в холмы или в широкие степи. Вторая особенность нам понятнее.

Бандиты, как правило, — выходцы из крестьянского сословия. Если утверждения, сделанные в этой книге, принимаются, значит, бандитов нельзя понять, если не поместить их в контекст крестьянского общества, каковое, можно это уверенно утверждать, столь же далеко от большинства читателей, сколь и древний Египет, и настолько же прочно похоронено историей, как и каменный век. И однако, любопытная и удивительная особенность бандитского мифа заключается в том, что его привлекательность всегда была гораздо шире его естественной среды.

Немецкие литературоведы изобрели специальную литературную категорию, Räuberromantik («бандитский, разбойничий романтизм»), которая произвела на свет большой корпус Räuberromane («бандитских романов, романов о разбойниках»), и далеко не только немецких, ни один из которых не предназначался при этом для чтения бандитами, разбойниками или крестьянами. Целиком выдуманный герой-разбойник, Ринальдо Ринальдини или Хоакин Мурьета, — типичный побочный продукт такого процесса.

Еще примечательнее, что эти герои пережили современную индустриальную революцию в культуре и появились, в своей оригинальной форме, в телесериалах о Робин Гуде и его веселых товарищах, а в более современной версии — в роли героев вестерна или гангстерского кино — в масс-медиа городской культуры конца XX века.

Вполне естественно, что официальная культура тех стран, где социальный бандитизм носит массовый характер, должна его как‑то отражать. Сервантес помещал в свои произведения знаменитых испанских разбойников-грабителей конца XVI века так же естественно, как Вальтер Скотт писал о Роб Рое. Венгерские, румынские, чехословацкие и турецкие писатели посвящали романы настоящим или выдуманным бандитам-героям, в то время как — легкий поворот — мексиканские авторы-новаторы стремятся развенчать миф и низвести героев до масштабов обычных уголовников в «Los Bandidos del Rio Frio». В таких странах как бандиты, так и миф о них являются важными обстоятельствами жизни, которые невозможно не принимать во внимание.

Существование бандитского мифа объяснимо и в сильно урбанизированных странах, где до сих пор остаются необжитые пространства, наподобие буша в Австралии или Запада в Америке, которые напоминают о (порой) воображаемом героическом прошлом и являются определенным локусом для ностальгии, символом древних и утраченных доблестей, духовная туземная территория, куда можно хотя бы в воображении, как Гекльберри Финн, сбежать от невыносимого бремени цивилизации. Там до сих пор скачет, как на картинах австралийца Сиднея Нолана, изгой и бушрейнджер Нед Келли — призрачная фигура, трагическая, грозная и хрупкая, в самодельных доспехах, пересекающая туда и обратно выжженное солнцем австралийское захолустье в ожидании смерти.

Тем не менее, в литературном или народном культурном образе бандита есть нечто большее, чем просто документальная фиксация современной жизни в отсталых обществах или тяга к утраченной невинности и приключениям — в развитых. Если мы удалим весь местный колорит и социальную структуру бандитизма, то остается стойкая эмоция и неизменная роль героев. Остается свобода, героизм и мечта о справедливости.

Миф о Робин Гуде подчеркивает первую и третью часть этого идеала. На телеэкраны из средневекового леса выходят дружба свободных и равных людей, неуязвимых перед лицом власти, защита слабых, угнетенных и обманутых. Классическая версия бандитского мифа в высокой культуре стоит на тех же элементах. Шиллеровские разбойники поют о свободной жизни в лесах, а их предводитель, благородный Карл Моор, сдается властям, чтобы вознаграждение за его поимку могло спасти бедняка.

Вестерны и гангстерские фильмы строятся на второй части триады — на героизме, даже если он противостоит рамкам традиционной морали, согласно которой героизм — качество хороших или в крайнем случае морально противоречивых бандитов-разбойников. Но в героизме никому не отказано, бандит всегда