Записки последнего сценариста - Анатолий Борисович Гребнев

в антракте, не сняв камзолы и ботфорты из костюмной пьесы, и где ест яичницу мой одинокий неустроенный герой-режиссер, — все это, вместе с некой седой девушкой, с которой они там знакомятся, напрочь вылетело из фильма, даже не было и снято. Худяков постарался замкнуть нашу историю — все, что можно, — в стенах театра, даже драку Геннадия Фетисова и Олега Зуева — Филатова и Збруева перенес из квартиры в пустой зрительный зал. Думаю, был он по-своему прав. Тогда, помню, мы бурно спорили. Я еще наивно думал, что можно в чем-то переубедить режиссера. Можно-то можно, но что он снимет в результате?

Нескольких сцен мне до сих пор жалко, одной — особенно. Это когда мой Геннадий, оказавшись ненадолго в Москве, наведывается в театр, к своему институтскому учителю, Мастеру. Тот только что закончил репетицию. «Уже издали, даже не слыша слов, можно было определить в нем режиссера; он и был режиссер, а крупность фигуры в данном случае соответствовала значительности ранга, как бывает у генералов». (Прошу прощения, цитата из сценария «Успех»). Геннадий «не сразу, с давно внушенной почтительностью приблизился к нему и предстал пред его очами». Дальше Мастер рассеянно спрашивает Геннадия о его жизни. «Ну, слава Богу! — обрадовался Мастер. — Это правильно, что ты в провинции. Все мы начинали с провинции... Ну что тебе сказать? — легко перепрыгнул Мастер на тему о себе. — Жизнь утекает куда-то. Ни больших радостей, ни больших печалей...» Дальше: «Кого-то встретили. Мастер отвлекся, утерял нить разговора. Начал сначала: «Ну, слава Богу, что ты у меня в порядке. Ставишь?» — «Ставлю. «Чайку»», — сказал Геннадий. — «Что это вы все кинулись на «Чайку», — нахмурился Александр Андреевич. — Я ведь поставил в том сезоне. Видел мой спектакль?»

Диалог происходит на ходу — Геннадий сопровождает Мастера, пристроившись к его шагу, — и продолжается ровно столько времени, сколько понадобилось Мастеру, чтобы дойти до раздевалки и оттуда на улицу, к машине...

Списано это, можно сказать, с натуры, чем я всегда дорожил. Но что поделаешь, фильм — это всегда потери, реже — приобретения. Здесь они были. Заняли, правда, очень большой метраж. Я говорю о сценах репетиций, где Филатов неподражаем; конечно, грех было бы это сокращать. Пришлось жертвовать другим.

«Успех», переживший, кстати сказать, длинную, почти трехлетнюю историю, в течение которой сценарий дважды закрывали на двух студиях, терзали мучительными поправками и т. д., о чем я еще скажу в этой книге, стал без сомнения фильмом заметным и жив до сих пор. Я и сам с удовольствием смотрю его сейчас по телевизору, находя все новую прелесть в игре, именно игре, тут подходит это слово, Филатова и Фрейндлих, Збруева и Ромашина, других замечательных актеров. Тут минимум социальности, отчего, может, картина и жива, минимум «примет времени», о которых так пекся автор, простим ему это. Зато проблема, о чем так же беспокоился автор, все-таки заявлена — и не в словах, как мы себя приучили. Проблема — как знак вопроса, как загадка жизни. Так что же, наконец — кто тут прав? Кто не прав?

Одни, вроде меня, считают, что нет такой цели, которая стоила бы загубленной человеческой жизни, если это, конечно, не глобальная цель избавления человечества от чумы, да и тут жертва может быть только добровольная и осознанная. А уж когда касается такого необязательного и в общем веселого дела, как искусство, погубление жизни, тем более чужой, недопустимо и преступно, ни одно произведение этого не стоит.

Тут можно возразить — и возражают, — что при таком вегетарианском подходе не было бы прогресса. И что такое погубленная жизнь, тоже надо разобраться: тот, кто идет в искусство, должен быть готов к рискам, дело это жестокое, должен знать.

Словом, нет ответа!

О том, что помню: последняя встреча. После несостоявшегося «Солнечного августа» мы с Эфросом долго не виделись — вроде как не было повода; без надобности люди в Москве встречаются редко. А тут еще грянули известные события с приходом его на Таганку — теперь ему было уж совсем не до старых приятелей, приятели же, что скрывать, отнеслись к этой истории по-разному.

Кто говорил, что не подаст ему больше руки; кто, напротив, пытался объяснить этот странный его поступок: у человека к 60 годам нет своего театра, и что, собственно, дурного в том, что, он пришел спасти разрушающийся знаменитый театр, брошенный его руководителем. Но как-то уж очень подозрительно совпало, говорили другие, что талантливый режиссер оказался находкой, чтобы не сказать игрушкой для властей — какой удобный случай: нет Любимова — вот вам, пожалуйста, Эфрос, ничем не хуже, и тоже из полузапрещенных кумиров интеллигенции. Как он мог! Он что, не понимал, в какие игры с ним играют?

Сама Таганка тоже резко разделилась на два лагеря, об этом много уже написано. «Как он мог, — говорил мне со слезами на глазах актер этого театра, один из его столпов (а впрочем, назову имя — это был Николай Губенко, мы встретились случайно в Ленинграде, в гостинице; «со слезами» это не преувеличение), — как он мог приехать в театр с партийным начальством, упакованный, на черных «Волгах»! Да приди он к нам днем раньше: вот так, мол, и так, ребята, меня хотят к вам назначить, что делать будем? — да мы бы сами всей труппой в ножки ему бухнулись: приходите, Анатолий Васильевич, выручайте! а кто же еще кроме вас? Так нет, он с начальством, как в завоеванную страну!..»

Театральная Москва бурлила, полнилась слухами. Вышел, говорят, приказ: запретить московским театрам принимать на работу актеров, уволившихся с Таганки — пусть знают, как устраивать обструкцию! Такие вот репрессивные меры, никак не вязавшиеся с обликом Эфроса. В самом театре был сделан жесткий отбор: какие-то из любимовских спектаклей сохранялись, другие доигрывались. Я сам попал на последнее, прощальное представление «Товарищ, верь!» — как раз в тот вечер, когда приходил в театр к Филатову говорить с ним о роли. Трудно передать, что творилось на сцене и в зале. Наэлектризованная публика без конца вызывала актеров, актеры выходили, стояли, утирали слезы. А как они упоительно играли в тот вечер, читали пушкинские стихи, как самозабвенно пели. И какими они казались дружными, едиными в порыве — Золотухин, Филатов, Дыховичный, остальные — все свои, всё понимающие, молодая интеллигенция ушедших 60-х, — и как тут не хватало Высоцкого! Публика не расходилась, наконец мой Филатов крикнул со сцены: «Спасибо!» Таганка