По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

будет заключаться вовсе не в том, уместны или неуместны хронологически те или иные события в некоем каталоге критериев «хорошей» исторической практики. Это только парализовало бы науку. Если мы заключаем, что анахронизмы не только неизбежны, но прежде всего продуктивны и, следовательно, необходимы, то эту продуктивность следует использовать по максимуму, а не злоупотреблять ею. Анахронизмы могут принести пользу, создавая отношения и позволяя установить связи между настоящим и прошлым, которое признано релевантным для этого настоящего. Однако, как и в других формах взаимосвязей, ни один из компонентов не должен быть ущемлен. И настоящее, и прошлое следует учесть должным образом, с их особенностями и спецификой, – требование, особенно необходимое при обращении к прошлому, поскольку оно, пассивно отображаемое в исторически наследуемом материале, уже не может ответствовать за себя. Но, как и в любой исторической деятельности, обе стороны участвуют в формировании того, что мы в итоге называем «историей».

В случае с анахронизмом речь, таким образом, идет не о том, что разрешено, а что нет, какие сдвиги, искривления или ошибки могут быть допущены в хронологической атрибуции явления. Невозможно поэтому определить заранее, запрещено ли надевать на руку римскому легионеру часы. Можно легко представить ситуации, в которых подобная «ошибка» вполне допустима: например, если человек хочет пошутить (уровень его остроумия – это уже другой вопрос), если он преследует этим художественные цели или хочет наглядно показать, какие формы анахронизма недопустимы, поскольку они совершают насилие над прошлым. Конечно, категорически запретить такие анахронизмы невозможно. Вопрос о том, вправе ли мы сегодня приписывать прошлому проблемы, которые даже не могли быть тогда сформулированы, например, из‑за отсутствия соответствующего словаря, вряд ли может быть решен нормативно. Так что верный ответ здесь, пожалуй, такой: решение принимается по ситуации.

Но от чего зависит ситуация? От отношения между прошлым и настоящим. Если историческое вопрошание вообще имеет смысл, то оно заключается в установлении отношения, которое видится неизбежным, между нашим здесь-и-теперь – и вчера, которое признается значимым. Анахронизм реализует свои продуктивные возможности именно в этом отношении. Поэтому контрольный вопрос, который необходимо задать анахронизму – как и любому другому научно-историческому инструменту, – звучит так: задает ли анахронизм прошлому вопрос, имеющий отношение к настоящему, или же вменяет прошлому что-то?

Теперь продемонстрируем, заручившись поддержкой философа Тильмана Борше, почему опасность неконтролируемого распространения анахронизмов крайне мала. Прежде всего, анахронизмы – это выражение убежденности в том, что, с одной стороны, существует со-временное, хронологически достоверное представление обстоятельств прошлого, а с другой – «не со-временное», хронологически недостоверное представление. Разница между ними обычно рассматривается в исторической науке в соотнесении с критерием истинности. «Хронологически точное отображение событий в признанных сегодня терминах есть не более чем господствующий в настоящее время способ представления. Как таковое оно исключительно продуктивно; возможно, это и способствовало его почти неоспоримому современному господству, поскольку оно служит общим и внятным ориентиром в хаосе событий. Хронология привносит стабильность. Но она также сужает кругозор и кристаллизует историю до исторического словаря. В такой ситуации анахронические вторжения могут действовать плодотворно, расшатывая хронологический каркас истории. Смещаются не только акценты прошлого, как это легко увидеть, но и его даты, точнее, то, что до сих пор неоспоримо признавалось датами. Многое открывается заново, многое исчезает из поля зрения, что-то сохраняется и легко воспроизводится в памяти, что-то больше не воспринимается и забывается. Такие сдвиги свидетельствуют о продуктивности не со-временного <…>»579.

В этом смысле анахронизмы полезны и необходимы и уж точно не являются ни препятствием, ни неизбежностью. Они не несут серьезной опасности хотя бы потому, что не являются «принципиально другим» исторических описаний, но, напротив, всегда присущи исторической работе: «В этом смысле анахронизмы – часть инструментария истории. Они – дрожжи в тесте существующих исторических формаций, заноза в теле всех утверждений „вот как это было“. Пока прочно сохраняется принцип хронологии, анахронизм, ставящий его под сомнение, приручается как ошибка. Но поскольку существует бесконечное число анахронических возможностей, даже в стабильные времена возникает вопрос, почему выдвигаются именно эти, а не другие анахронические утверждения, если они вообще выдвигаются. Уже само выявление и формулировка анахронизма дает ему аванс легитимности, но сам по себе этот кредит не так уж велик. Анахронизм может стать вирулентным и начать распространяться только тогда, когда власть традиционной хронологии становится непрочной. И даже тогда он становится действенным, когда только указывает на направление, которое историки непременно назовут в ретроспективе „соответствующим времени“ [an der Zeit]. Готовность серьезно настроенных слушателей прислушаться к анахроничному заявлению – одно из первых условий его истинности»580.

Я не хочу преувеличивать историко-теоретическое значение анахронизма. Но, на мой взгляд, стоит задуматься, не является ли неявный внутренний запрет, которым окружен анахронизм в научно-историческом контексте, причиной того, что исторические науки в целом внесли довольно скромный вклад в междисциплинарные культурологические и гуманитарные дебаты, и, соответственно, не воспринимаются в подобных контекстах достаточно всерьез. Исследовательницы и исследователи истории, похоже, взяли на себя роль полезных поставщиков фактов – более масштабные выводы делаются в других дисциплинах. Одной из причин, как я подозреваю, может быть темпоральная неподвижность исторических исследований. Мы цепляемся за исторические факты и их точную хронологическую привязку вместо того, чтобы использовать пространство возможностей, которое могло бы возникнуть благодаря большей гибкости концепций времени, расширению диапазона ритмов и темпов. Целью должно быть не урегулирование астрономически понятого времени, дабы оно предстало перед нами свободным от исторических противоречий, а признание времени как условия для развертывания противоречий581. Таким образом, анахронизмы и другие исторические аномалии могут утратить свой методологический ореол ужаса. Анахронизм, конечно, не единственный инструмент, который может быть здесь продуктивно использован.

«Трудно устоять перед соблазном судить об анахронизме с моральной точки зрения. Но, возможно, его настоящая провокационность заключается именно в том, что он безразличен к подобным суждениям»582. Другой аспект его провокационности, добавим, состоит в том, что он открывает измерения исторических возможностей. И у производителей, и у потребителей историографии, очевидно, есть сложности с этим. Прежде всего от историографии ожидают определенности и истины, которая в идеале должна быть стопроцентной. Прошлое должно быть «зафиксировано» и доступно в качестве достоверного знания. На мой взгляд, историография выполняет принципиально иную функцию, а именно устанавливает отношения между прошлым и настоящим в качестве ориентира. Эти отношения должны постоянно обновляться, подвергаться сомнению, проблематизироваться и изучаться заново. Историческое вопрошание никогда не заканчивается, потому что эти отношения постоянно обновляются. Как монтаж времен583, анахронизм раскрывает свой поэтический потенциал584 – и свою научно-историческую продуктивность.

Цайтшафты

Хроноференции

Вторая мировая война закончилась в 1945 году. Но действительно ли она закончилась в 1945 году?585

По статистике, с 1940 по 1945 год во время воздушной войны на Германию было сброшено около 1,35 млн тонн бомб. Война вернулась туда, откуда и началась586. И с тех пор она просто отказывается уходить, эта война, – из разговоров и размышлений Германии о себе, из повседневной ее рутины. Хотя совсем малая доля населения Германии еще помнит Вторую мировую войну по собственному опыту, а подавляющее большинство – только по рассказам, фильмам, книгам или урокам истории, слово «авиабомба» вошло в повседневную жизнь каждого.

Оценки, как всегда, затруднительны, но, предположительно, по разным причинам от 10 до 20 процентов бомб, сброшенных на Германию, упали в виде неразорвавшихся боеприпасов. Это примерно 250 000 единиц. Считается, что из них около 100 000 бомб до сих пор не найдены. Ежегодно обезвреживается несколько