Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

мисс Силл философия морали в Рокфорде всегда бы оставалась верной своей первоначальной миссии, но Аддамс знакомилась и с новыми интеллектуальными тенденциями: она посещала курсы по ботанике, астрономии, геологии и химии – специализированным предметам, которые постепенно заменяли более общие курсы по естественной истории. Ее преподаватель естественных наук принимал теорию эволюции Дарвина, в отличие от мисс Силл[570].

В соответствии с новым современным акцентом на либерализацию культуры курсы литературы поощряли развитие воображения и расширение знаний, а не запоминание или накопление информации[571]. Студентки читали и размышляли о «лучших писателях», начиная с Гомера и Шекспира. Будучи начитанной молодой женщиной, которая испытывала религиозные сомнения, беспокоившие многих представителей последарвиновского поколения, Аддамс исследовала литературу как источник морального авторитета и руководство к действию. Как и Мэтью Арнольд, она считала, что литературная культура – это «нравственное стремление постоянно узнавать больше об вселенском порядке, чтобы мы могли соответствовать ему сами и приводить к нему других, быть в гармонии и “заставлять разум и Царство Божие восторжествовать”»[572]. Как и многие другие искатели, она стремилась к «спасению через установление отношений с духовными истинами, воплощенными в священных текстах»[573].

Для Аддамс, как и для Кэри Томас, наиболее священными были знания, полученные из языка и культуры Древней Греции[574]. Знание греческого языка долгое время считалось признаком образованного человека, но Арнольд и другие авторы рассматривали античную классику и как источник духовных ценностей. Темы из греческой мифологии вдохновили Аддамс на написание двух важнейших речей, которые она прочла в Рокфорде[575]. Но она также утверждала, что ближе всего к «неуверенному осознанию “красоты святости”» она была по утрам в воскресенье, когда вместе с учителем читала греческий перевод Библии[576].

Ее благоговение перед этим языком проявляется в серии пылких высказываний, которые она сделала на первом курсе. «Эта неделя навсегда останется для меня памятной, потому что я начала читать Гомера, – сообщила она своей мачехе. – Я никогда так не радовалась новому начинанию, как этому». Обычно сдержанная Аддамс извинилась за «экстравагантность» своих слов, но вскоре повторила их. В письме сестре она писала: «Я была бы готова изучать греческий десять лет, даже если бы все это время топталась на месте в грамматике Кросби, если бы в конце могла насладиться Гомером»[577]. Когда на следующий год она прекратила изучение греческого, то заметила: «Я скорее расстанусь со всем остальным, что тут изучила, чем с прочитанным Гомером»[578]. Контраст между ее эмоциональным восхищением греческим и более поздней критикой парализующего воздействия античной классики на Де Квинси поразителен[579].

Джейн Аддамс, около 1880 года. Предоставлено проектом «Документы Джейн Аддамс», Фейетвилл, Северная Каролина

Интеллектуальное развитие Аддамс можно проследить по ее прекрасно сохранившимся эссе, написанным в университете. Она уже во многом была начинающей писательницей, создавая и переписывая работы на самые разные темы – от возвышенных («Элемент надежды в человеческой природе») до обыденных («Одежда»). Некоторые из них были опубликованы в журнале Rockford Seminary Magazine, включая эссе о «Макбете» (Macbeth), которое даже спустя несколько лет произвело впечатление на Эллен Гейтс Старр[580]. Обращает на себя внимание скудное количество библейских тем и аллюзий в работах Аддамс, учитывая, что она прошла шесть курсов по этой дисциплине. Ее эссе полны отсылок к литературным персонажам и историческим сюжетам, многие из которых увековечены в литературе. Язык этих работ – язык культуры. Комментарии преподавателя по поводу эссе, написанного Аддамс на третьем курсе, задают стандарт таких сочинений: «Поразмышляйте об этих четырех людях, наполните свой ум фактами из их жизни, важными событиями, которые сформировали их личность, ищите смысл происходящего, а затем, спустя несколько месяцев, перепишите заново»[581].

Аддамс привлекали темы, посвященные природе человеческих достижений. Ее эссе с такими названиями, как «Следуй за своей звездой» и «Великолепие характера», а также с максимами вроде «истинный характер рождается, а не создается», показывают веру в героическую модель гения и творчества[582]. Лишь к концу учебы, когда стали очевидны противоречия между великими достижениями, которыми она восхищалась, и возможностями, доступными ей как женщине, она начала исследовать, как женщины могут участвовать в современной жизни.

Эссе Аддамс в большинстве своем были отмечены влиянием Эмерсона и Карлейля и выражали приверженность индивидуалистическим взглядам, которые сильно отличались от полной эмпатии политической позиции, характерной для более поздних лет ее жизни[583]. В 18 лет она восторженно писала: «У Карлейля есть манера время от времени говорить вещи, которые задевают меня за живое и дают мне ровно то, что я искала»[584]. Позже она отреклась от идей викторианского мудреца, но в университете принимала его точку зрения о том, что историю творят великие мужчины[585]. Закончив биографию Микеланджело, которая ей понравилась больше всего из того, что она читала после «Героев» Карлейля, она заметила: «У меня осталось четкое впечатление о широте, о величии человека, и о том, что все великие люди по своей сути одинаковы»[586].

В своих эссе Аддамс размышляла о значении величия. Гёте, человек «великий и свободный внутри себя», стоял в ее работах особняком. Его произведения перевел и представил англоязычному миру Карлейль. Эссе Аддамс о Гёте во многом опирались на идеи Эмерсона – не только в формулировках, но и в акценте на превосходстве природы над книгами и теориями, что часто звучало в ее работах того времени. Она изображала Гёте как человека, который появился, «когда вся Германия была чересчур цивилизованной, запутавшейся в болезненном чувстве угнетения, [когда] оригинальный талант задыхался под грузом книг и современных философских течений, [а] благородная природа человека завяла под дыханием сомнений». Остро ощущая бремя своего времени и охваченный глубоким чувством предназначения, Гёте выразил боль эпохи. Изучая «единство и простоту природы», утверждала Аддамс, Гёте создавал гармонию и почтение из разлада и скептицизма, параллельно открывая новую эру в немецкой литературе и цивилизации[587].

Описывая лидера совершенно другого типа – флорентийского монаха XV века Савонаролу[588], Аддамс опиралась на исторический роман «Ромола» Джордж Элиот. Эта книга оказала большое влияние на ее жизнь. И Гёте, и Савонарола полностью отвечали своему времени: Гёте – его печали, Савонарола – его негодованию. В то время как Гёте был гением, который изменил направление своей жизни, чтобы соответствовать потребностям времени, Савонарола был «человеком редкой искренности, [который] ни на дюйм не отклонился от предназначенного ему пути». Аддамс привлекали попытки монаха очистить церковь, как и другие религиозные движения, которые отдавали предпочтение скромным формам поклонения перед ритуалами. Она также считала его «истинным лидером», который пытался спасти свой